Ручка со стуком упала на стол.

— Пора переводить фантазии в металл. Начнем с черновой сборки. Сталь.

Я вывалил заготовки. Закаленный металл.

— Твоя задача, Прохор, — хвост.

На его ладонь высыпались десять крохотных стальных зерен.

— Подгонка должна быть идеальной. Зазор тоньше волоса. Звенья должны течь, как жидкое золото. Малейшее трение или скрип — и все насмарку. Шлифуй.

Короткий инструктаж: алмазная паста, притир, лупа. Движение — контроль. Движение — контроль.

Прошка, нацепив очки, ссутулился над верстаком. Краем глаза я следил за мальчишкой. Он работал в ритме метронома: вжик, вжик, пауза, осмотр. Монотонность, способная свести с ума, но Прошка сидел час за часом. На лице застыла взрослая серьезность: он понимал, что от его терпения зависит, оживет крокодил или останется мертвой железкой.

Я же занялся соколом. Рычажная система требовала точного расчета плеча, чтобы малое усилие пальца превращалось в широкий взмах крыла. Я точил оси, сверлил отверстия сверлами толщиной с иглу.

Неделя пролетела незаметно. Варвара, появляясь бесшумной тенью, меняла подносы с едой и исчезала, боясь нарушить ход работы. Странно, почему не мать Прошки носила, видимо, Варвара сама хотела это делать.

К исходу седьмого дня Прошка подошел к моему столу. На его ладони свернулась стальная змейка.

— Готово, Григорий Пантелеич.

Деталь хранила тепло детских рук. Я качнул ее. Звенья переливались, изгибаясь под собственным весом, словно живые. Никакого люфта. Идеальная гладкость.

— Блестяще, — кивнул я. — Ты оживил сталь, ученик.

Хвост занял свое место в макете. Нажатие на рычаг — и крокодил изогнулся, хлестнул хвостом и плавно скользнул в сторону, освобождая место для воображаемой печати.

Механизм работал.

— Теперь очередь сокола, — я потер руки. — Будем учить птичку летать.

Золото обладает моралью портовой девки. Металл льстит, стелется под штихелем, обещая любую форму, однако малейшая потеря бдительности превращает изящную конструкцию в дорогую бесформенную кляксу. Сталь предлагает честный выбор: держать удар или сломаться. Золото же требует долгих уговоров, хитрости и сделок с совестью.

Вентиляция к счастью справлялась с жаром муфельной печи. Но все же воздух пропитался плавленой бурой и тем специфическим металлическим привкусом, который дает перегретая медь.

— Ну как? — бросил я, не отрываясь от верстака.

Прохор, щурясь через осколок закопченного синего стекла, колдовал у заслонки.

— Светлеет. Оттенок ярче яичного желтка. Пошли мелкие пузыри.

— Держи ровно. Пережог даст поры.

Мы варили. Обычная желтизна смотрелась бы здесь дешевой поделкой. Требовался тяжелый колер с багровым отливом. В тигель, помимо меди, отправилась щепотка кадмия — мой маленький секрет из будущего, заставляющий металл заполнять мельчайшие изгибы формы. Достать кадмий — это вообще отдельный квест. Благо торгаш Савельич нужные материалы доставал с охотой.

Литье шло по старинке, центробежным методом. Ручная «праща» на цепи — всегда лотерея. Ты вкладываешь душу в восковую модель, вырезаешь каждый волосок гривы под самодельной оптикой из линз подзорной трубы, а финал доверяешь слепому случаю и физике.

— Пошел!

Тигель плюнул огненной струей в горловину опоки. Рукоять «пращи» сопротивлялась, передавая в ладонь тяжесть жидкого металла, вдавливаемого инерцией в пустоты выгоревшего воска. Руки дрожали от напряжения, но останавливаться было нельзя — металл обязан застыть под давлением.

Удар молотка разбил гипсовые коконы. В нос шибануло серой. На верстак, в облаке белой пыли, вывалились два тусклых уродца с торчащими «пуповинами» литников.

— Ну, с Богом.

Щипцы подцепили отливку и швырнули в кислоту отбела. Шипение, облачко пара — и на свет появился матовый, розово-красный зверь.

Прохор выдохнул, кажется, впервые за десять минут.

— Пролилось. Даже когти на месте.

— Рано радуешься. Начинается самое гнусное.

Время растворилось в монотонном визге надфилей и шуршании наждака. Львы, вставшие на дыбы, служили опорой — их тела скрывали полости для механики.

Левый зверь отправился в тиски, защищенные толстой кожей. Предстояла имплантация языка. Идея с подвижной челюстью в металле обернулась пыткой. Ось шарнира толщиной с человеческий волос требовала ювелирной точности: одно неверное движение сверлом, и золотая морда отправится в переплавку.

Сверло, зажатое в цангу, вгрызалось в металл неохотно. Вязкое золото «засаливало» инструмент, заставляя постоянно макать кончик в масло.

— Пинцет. И рубин.

Прохор подал камень. Маркиз, вытянутый и острый, цвета густой венозной крови. Камень лег в крошечную «каретку» внутри пасти. Следом пошла пружина, навитая из струны — единственной стали, дающей нужную упругость при таком ничтожном диаметре.

Щелчок.

Палец нажал на скрытый рычаг под лапой. Челюсть дернулась и заклинила на полпути, перекосив рубин.

— Эх, — по спине поползла холодная капля пота. — Заусенец внутри. Каретка цепляет.

Разборка была неизбежна. Пришлось вынимать ось, рискуя сломать ее, и лезть внутрь штихелем, работая практически на ощупь. Глаза резало от напряжения: самодельная оптика искажала перспективу по краям, заставляя мозг достраивать картинку.

Вторая попытка. Щелчок. Пасть распахнулась хищно, резко. Рубиновый язык выстрелил наружу, дразня и угрожая, и мгновенно спрятался обратно, стоило отпустить рычаг.

— Злой, — оценил Прохор, заглядывая через плечо. — Вылитый наш будочник, когда взятку вымогает.

— Этот благороднее. Денег не просит, только палец откусить норовит.

Со вторым львом дело пошло быстрее, однако усталость брала свое. А впереди ждал Сокол.

С птицей все было иначе. Для нее я приберег особый материал. В начале девятнадцатого века палладий оставался диковинкой, научной забавой доктора Волластона, продаваемой в лондонских лавках как курьез. Я же знал истинную цену этого металла. Заезжий негоциант, уверенный, что впаривает мне плохую платину, отдал «серебряный» порошок за бесценок.

Сплав золота с палладием породил благородный, «седой» колер. Вместо мертвенной бледности серебра, склонного к почернению, металл светился теплым оттенком старой слоновой кости или лунного света.

Сокол состоял из четырнадцати деталей. Каждое перо требовало отдельной проработки фактуры: зеркальная полировка изнутри, матовка алмазной пылью снаружи.

Самой головоломной задачей стало сопряжение крыльев с туловищем. В покое птица должна обнимать шар, словно наседка. Атака же требовала сложной трансформации: крылья обязаны взмывать вверх с одновременным выворотом, создавая силуэт пикирующего хищника.

Битый час я возился с тягами. Геометрия не складывалась. Крыло упиралось в бок птицы, царапая полировку.

— Не летит, — пинцет со звоном полетел на стол. — Кинематика ни к черту. Угол атаки не тот.

Прохор мудро промолчал, понимая, что под руку сейчас лучше не лезть.

Я схватил надфиль и, наплевав на чертеж, сточил часть сустава крыла. Инженерное варварство, зато механическое спасение. Круглое отверстие превратилось в овальное, давая оси необходимый люфт.

Сборка. Нажим на шток.

Птица преобразилась. Спокойный страж мгновенно превратился в комок ярости. Крылья взметнулись вверх и назад, грудь подалась вперед, золотые лапы с выпущенными когтями ударили в пустоту. Движение вышло настолько резким, что макет едва не подпрыгнул.

— Вот теперь — охота, — я удовлетворенно кивнул.

Дверь лаборатории протестующе скрипнула. Сквозняк ворвался внутрь, разбавляя химический смрад ароматами мокрой шерсти, остывающей земли и сдобы.

Варвара.

Соблюдая негласный закон — «не дыши в затылок, когда работает штихель», — она оставила поднос на тумбе у входа.

— Дождь зарядил, — тихий голос окутал уютом. — Поешьте, Григорий Пантелеич. Лица на вас нет. И мальчишку загоняли.

Обернувшись, я увидел её в дверном проеме. Странный островок домашнего тепла посреди химического ада.