Я откинулся назад, костяшками пальцев проведя по подбородку. Четыре пункта, четыре столпа, на которых нужно выстроить всё заново. Не бред сивой кобылы, а чёткий, сформированный план действий. Хаос постепенно начинал укладываться в схему, пусть ещё хлипкую, но уже реальную.

И тогда, почти успокоенный этой работой ума, я поднял взгляд и увидел его.

Прямо передо мной, на гвозде, вбитом в грубую балку, висел календарь. Простой, на дешёвой серой бумаге — подарок Фёклы «для порядка в хозяйстве». Он висел тут с первого дня, и я на него практически никогда не смотрел. Дни текли сами по себе, отмеряемые сменами на фабрике, работой в кузнице, ночами за книгами.

Теперь же взгляд упёрся в него, будто наткнулся на препятствие. Всего лишь квадратик с числом.

«28 августа».

Цифры чёрные, жирные, бездушные. Мозг, только что выстроивший красивый логический план, на секунду застыл, пытаясь понять, почему они вызывают такой дискомфорт.

28 августа.

Потом мысль, медленная и тяжёлая, как маятник: «Скоро последний день лета!». Взгляд сам пополз дальше, отсчитывая даты. «29 августа». Следующий. «30 августа». Ещё один. «31 августа».

И дальше.

1 сентября.

Мир не рухнул, он просто застыл. Всё вокруг: пыль в луче фонаря, груда металлолома, блокнот с планами, на мгновение потеряло объём, стало плоским, как театральная декорация.

А внутри… внутри что-то оборвалось. Не громко, но с тихим, ледяным щелчком. По жилам будто пробежала струя жидкого льда, сковывая всё изнутри. Сердце не заколотилось, оно, наоборот, на секунду замерло, будто забыло, как биться.

— Боже. — Мысль была кристально чистой, простой и оттого ещё более чудовищной. — Я же вообще-то сюда приехал учиться.

Я изначально приехал в Тулу не воевать с Меньшиковым, не играть в кузнеца, и не колдовать над глиной в подвале, а учиться в университете по приказу отца и по своему собственному, давнему плану. Это же была моя основная миссия, единственная причина, по которой я оказался в этой комнате, в этом городе.

А уж всё остальное: фабрика, кузница, Гришка и его товарищи, глина, эта дурацкая война с Аркашкой — всё это было скорее… фоновым шумом, побочными задачами, что ли. Я так увлёкся обустройством тыла и разведкой боем, что забыл, куда иду наступать.

— Через три дня, — отчеканило в висках. — У меня ровно три световых дня до того, как надо будет встать в строй в другую систему, и с другими правилами.

Физическая реакция настигла сразу за мыслью, я резко встал. Пустой ящик, на котором я сидел, с громким, протестующим скрежетом отъехал по полу, ударившись о ножку верстака. Этот грубый звук сразу вернул объём миру.

Я не паниковал, ведь паника — это хаос. Во мне же, наоборот, всё мгновенно переключилось, как шестерёнки в хорошо смазанном механизме, с режима «планирование» на режим «мобилизация». Не осталось места для усталости, для размышлений о первом провале. Есть только дедлайн, жёсткий и неумолимый.

Я бросил последний взгляд на Феликса. Уже не как на памятник неудаче, а скорее, как на незаконченный проект, который придётся временно отложить. Решение которого теперь придётся искать между лекциями по высшей математике.

В груди что-то сжалось, но уже не от отчаяния, а от адреналина. От осознания, что игра только начинается, и я едва не опоздал к старту.

— Первый плацдарм взят, — пронеслось в голове, — пора начинать основное наступление.

Утро началось с непривычной тишины. Не с грохота фабричного гудка, не со стука молотков в кузнице, а с далёкого, приглушённого звона церковного колокола и щебетания воробьёв за окном. Я лежал, глядя в потолок, и слушал.

Сегодня нужно было решать административные вопросы. А значит, надо побороть нежелание и совершить визит к дяде. Мысль не вызывала страх, а лишь глухое, привычное раздражение, как необходимость ковырять ржавый гвоздь из старой доски. Я встал, умылся ледяной водой из кувшина, дрожь пробежала по коже, проясняя мысли, и надел единственный приличный сюртук, тот самый, в котором приехал. Он висел без дела с первого дня и теперь пах нафталином и ностальгией по дому.

Путь из моей каморки в кабинет хозяина дома напоминал прогулку по минному полю. Пустые, выхоленные коридоры, пахнущие воском и тщетными амбициями. Портреты суровых мужчин в золочёных рамах провожали меня неодобрительными взглядами. Я шёл, отстукивая чёткий ритм каблуками по паркету, не быстро и не медленно. С расчётливой, демонстративной уверенностью. Пусть знают: я не пробираюсь украдкой, скорее иду на переговоры.

Дверь в кабинет была массивной, дубовой. Я постучал ровно два раза, твёрдо, без подобострастия.

— Войдите, — донёсся из-за неё голос. Негромкий, и нарочито усталый.

Я вошёл и меня окутал многослойный запах табака, пыли старых фолиантов, лака для дерева, и под всем этим — тонкая, едва уловимая нотка чего-то прогорклого, затхлого. Запах застоя. Запах кабинета человека, который давно перестал расти и теперь только охраняет свою территорию.

Вячеслав Иванович сидел за огромным письменным столом, заваленным бумагами. Кем-кем, а вот сильно занятым он не выглядел. Лысая голова блестела в косом луче утреннего солнца, седая бородка была аккуратно подстрижена. Он не поднял на меня глаз, делая вид, что изучает какую-то ведомость. Заставлял ждать, используя весьма дешевый приём.

Я закрыл дверь, сделал несколько шагов и остановился на почтительном, но не рабском, расстоянии от стола. Молчал. Игра в «кто кого» начиналась как обычно, с мелочей.

Он наконец отложил бумагу, медленно снял пенсне, протёр стекла платком. Поднял на меня глаза. Взгляд был тяжёлым, сытым, полным глухого недовольства — как у человека, которого оторвали от неторопливой трапезы.

— А, Алексей, — произнёс он без тени теплоты. — Что привело? Надеюсь, у тебя всё хорошо?

Я не стал оправдываться, не стал ничего объяснять. Я сказал ровно то, зачем пришёл, чётко и сухо, как отчёт:

— Мне требуется форма и принадлежности для института. Согласно договорённости отца. Список и смету я составил. — Я положил на край стола сложенный листок, не подходя ближе.

Он даже не взглянул на бумагу. Его губы растянулись в тонкую, недобрую улыбку.

— А, вспомнил, что не кузнецом приехал работать? — Он откинулся в кресле, сложив короткие пальцы на животе. — Что ж, признаю, твои «эксперименты» в Собачьем переулке были занятным зрелищем. Для местных оборванцев. Деньги, разумеется, есть. — Он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Раз уж твоя подработка в кузнице, как я слышал, не приносит ощутимого дохода… то, конечно же, я выделю необходимую сумму. Из своего кармана. Ради твоего светлого будущего.

Это была филигранная игла. Одновременно и укол в мое якобы «неудачное» предприятие, и напоминание о моей финансовой зависимости, и демонстрация показного, унизительного великодушия.

Раньше это могло задеть, сейчас — нет. Я видел картинку целиком: он пытается давить на рычаги, которые уже сломаны. Я позволил себе улыбнуться, но холодно, одними уголками губ.

— Есть доходы, нет доходов, это дело десятое, дядя, — произнёс я тихо, но достаточно твёрдо, разборчиво. — Я не прошу, если Вы об этом. Вы правы, есть договорённость. Есть счёт, который вы контролируете по поручению отца. — Я сделал микроскопическую паузу, давая этому утверждению повиснуть в воздухе. — Раз есть такое условие, то грех ему не следовать, не так ли, любезный дядя?

Я произнёс последние слова с абсолютно бесстрастной, почти механической вежливостью, но в них сквозила такая явная издёвка, что Вячеслав Иванович не дрогнул разве что бровью. Его сытое, самодовольное выражение на секунду сползло, обнажив под ним что-то другое — растерянную, злую беспомощность. Он понял. Понял, что все его уколы, его намёки, его попытки играть роль благодетеля-патрона, разбиваются о простую, неопровержимую бюрократическую реальность. Он не более чем временный управляющий моими деньгами, контролёр, а не источник милости.