Хродгар, тяжко вздохнув, провел ладонью по бороде. Его глаза затуманились, взгляд ушел куда-то вдаль, будто выискивая в памяти, что-то. Затем он воспрял, набрав полную грудь воздуха, а его глаза распахнулись. И, как мне показалось, сверкнули золотистым. Голос Хродгара зазвучал низко и размеренно, как удар молота о наковальню:

Слушайте, воины, мой рассказ,

О том, кто предал свой алтарь и нас!

Был воин с Востока, клинков владыка,

Четыре руки — его доспеха пика!

Рубился он яро, в бою не робел,

Пока чёрный змей в его сердце не спел.

Шептал ему змей о другом престоле,

О троне из тьмы, что в далёкой юдоли.

Забыл он клятвы, данные Тому,

Кто мечет громы с высокого трона!

Взял змея отраву в подарок позорный,

И стал он изменник, лик свой чёрный.

Но, Око Всевышнего зрит во тьме,

И видит червоточину в лживом уме!

Гром прогремел — и свершился суд,

Изменника в паутину из молний запрут!

И воины его, что шли за тенью,

Застыли в золоте, в немой геенне!

Как мухи в янтаре, навек пленены,

За выбор измены, за вину той страны!

Так помните, воины, клятвы свои!

Нет пощады для тех, кто предал богов!

Кто против Олимпа поднимет клинок,

Тот встретит не славу, а Зевса урок!

Я не раз слышал рапсодов, под мелодию кифары вещавших о прошлом и легендарных битвах. И помнил, как ловко они вышивали узоры вымысла, коли забывалась нить того, что было на самом деле. Но, сейчас, внимая Хродгару, я с изумлением увидел, как на глазах рождаются те самые песни, что поют аэды у огня.

Он не пел, а бил, как молотом — своим голосом вырубая слова. Эта песня будет жить. Её подхватят, пронесут через века, будут повторять у костров. И через года уже никто не вспомнит деталей побега Кван И. Все будут знать лишь о Четырёхруком Предателе.

Один из легионеров, стоявших поблизости, скривился:

— За такое предательство нужно не просто башку оторвать. Имя надо предать забвению, а не песни в его честь петь.

— Однажды в Эфесе один безумец храм сжёг, что Артемиде был посвящён, — вспомнил я побасенку одного из наёмников Пелита, — для того, чтобы его имя помнили в веках.

— Ну и при чём здесь этот поджигатель? — с недоумением спросил легионер, нахмурившись.

— А при том, что его не только казнили, но и приказали забыть имя поджигателя. Судьи вынесли указ: стереть имя злодея из летописей и из памяти людской. Никто не должен был его помнить.

— И? — легионер всё ещё не понимал.

— И теперь, по прошествии сотен лет, если ночью разбудить любого жителя славного Эфеса и спросить, чьё имя нужно забыть… — я сделал небольшую паузу, глядя на него, — каждый без запинки произнесёт, что должен забыть имя безумного поджигателя Герострата.

Кругом раздались раскаты хохота. Почти все, кто слышал мою историю, засмеялись сперва неуверенно, потом всё громче, осознав всю глубину иронии судьбы.

Отсмеявшись, воины наперебой начали предлагать самые изощрённые казни для предателя.

Но, не прошло и пяти минут, как из зева храма появились Пелит и Марк Туллий.

Легат был облачён лишь в плащ, небрежно обмотанный вокруг обнажённого торса, словно накинул его на скорую руку, едва успев проснуться.

Смех и кровожадные фантазии моментально стихли, сменившись напряжённой тишиной. Все взгляды устремились к ним, ожидая вестей.

Легат с силой провёл ладонью по лицу, и его голос, усиленный каким-то системным навыком, громогласно пророкотал над притихшим лагерем:

— Грязный предатель прокрался к нам под самый нос! Выслеживал, вынюхивал, пока мы пировали в честь победы!

Его глаза, горящие холодной яростью, обвели замерших воинов.

— И кишки я ему выпущу лично, клянусь Юпитером! Превращу его в кровавое месиво! Но, сейчас, — он сделал паузу, — сейчас у нас есть дело поважнее.

Пелит, стоявший рядом, подхватил речь Марка Туллия. Его голос звучал тихо и размеренно, но слышно было в каждом уголке, своей важностью проникая до самых костей:

— Герои! Сейчас вас ждёт наш великий повелитель! Вам предстоит вернуться в родные края и собрать несметное войско, что огнем и железом будет покорять сопредельный мир Урукхаев!

Некоторые из Героев без промедления начали продвигаться к храму. А Хродгар хохотнул, похлопав себя по ляжкам.

— Ха! Моя ватага точно пригодится в этой заварушке! — его голос прогремел, заглушая прочие звуки. — Но, три десятка воинов — это для стычки, а не для войны. Для войны маловато будет. Значит, пойду на поклон к вождю. Времени, похоже, в обрез, так что придётся его… уговорить. — В его глазах мелькнул хищный блеск. — А если старый хитрец забудет, кто не раз прикрывал его спину, то я ему напомню.

С этими словами он грузно зашагал прочь, а я последовал за ним, размышляя над тем, что мой День отдохновения больше похож на насмешку.

Марк Туллий, спустившись с мраморных ступеней храма, резким отточенным жестом подозвал к себе деканов. Лицо легата, ещё несколько мгновений назад искажённое яростью, теперь выражало холодную, собранную решимость.

Рядом, у подножия лестницы, стоял Пелит. С каждым героем, проходившим мимо, он совершал короткий, почти незаметный жест рукой. Его пальцы прикасались то к челу, то к плечу воина, и на мгновение ореол мягкого золотого света окутывал того, кому было предназначено благословение.

— Пусть предок мой хранит твой путь, — его тихий, но отчётливый шёпот достигал уха каждого, кого он благословлял. — Пусть клинок твой не знает промаха, а доспехи — слабости.

Встретившись со мной взглядом, жрец сделал едва заметный кивок. Его губы произносили слова благословения, но прервавшись на мгновения, тихим голосом он достиг и моего сознания:

— Предок мой о тебе упомянул отдельно. Встань подле меня, — его взгляд выразительно указал на пустое место рядом. — Чуть позже, когда суета уляжется, я поведаю тебе всё. Для ушей остальных — это пока не предназначено.

Он не стал больше ничего добавлять, вновь вернувшись к благословению проходящих героев.

Призванные пред очи Зевса Герои исчезли в зеве храма и более не возвращались. Сомнений не осталось — Громовержец, не тратя драгоценное время, мгновенно переместил их прямиком в свои личные комнаты.

Я стоял рядом с Пелитом, и мысли вихрем крутились в голове. Что за подвиг Кронид хочет поручить именно мне? Вероятнее всего, путь лежит обратно в ту ледяную пустошь, откуда я вернулся перед штурмом. Мир, где дыхание возможно, только благодаря моему доспеху, что сейчас ускоренно ремонтируется вместе с тесаками.

«Воля ужаса» на мгновение отозвалась смутным предчувствием, подтверждая мои догадки.

После того как последний из героев скрылся в сумраке храма, старый философ обернулся ко мне:

— Пойдём, — тихо произнёс он, кивнув в сторону своего шатра, стоявшего поодаль. — Нам есть о чём поговорить.

Он двинулся вперёд, не оглядываясь. Его плащ бесшумно стелился по камню. Я последовал за ним, чувствуя, как «Воля ужаса» затихает.

Пелит повернулся ко мне, скрестив руки на груди: