Грет долго смотрел на меня, жуя губами.

— В опасные игры вы лезете, девочка. Глаза у вас стали… как у вашего Деда перед тем, как он отошел от дел. Тяжелые.

— Времена тяжелые. Если мы хотим выжить, нам нужны клыки.

Грет вздохнул, признавая мою правоту.

— Есть один. Сын рыцаря, старого моего знакомого. Отец его спился и умер в долгах, а парень… жизнь его побила. Он наемник сейчас. Охраняет лавки, вышибает долги. Ривен Маррок. Злой, гордый и нищий.

— Он подойдет.

— Он с руки есть не будет, — предупредил Грет.

— Мне не нужна собачка. Мне нужен партнер. Пришлите его ко мне. Завтра вечером. Тайком. Через садовую калитку.

— Добро. — Грет поднялся, кряхтя. — Я найду его. Только смотрите, госпожа… Волк может и хозяина укусить, если почует слабину.

— Я не дам слабину, Грет. У меня нет на это права.

Я пошла к дому, чувствуя спиной его тяжелый, тревожный взгляд. Первая нить заброшена. Паутина начала плестись.

Входя в свою комнату, я посмотрела на календарь.

Три дня.

У меня оставалось всего три полных дня до того утра, когда в прошлой жизни в мою дверь постучали солдаты, и ящик с черными кристаллами, найденный в подвале, стал моим приговором.

В этот раз ящик не доедет до подвала. Я обещаю.

Интерлюдия. Особый порядок

Оперативный отдел Департамента Дознания даже ночью напоминал муравейник, в который плеснули кипятком. Хлопали двери, звенели шпоры, кто-то тащил упирающегося задержанного по коридору.

Старший дознаватель Брамм потер переносицу, пытаясь унять стук в висках. Ему было сорок пять, и пятнадцать из них он провел в этих стенах. У него было одутловатое лицо человека, который слишком много работает и слишком плохо ест, и взгляд, от которого подозреваемые обычно начинали заикаться.

Сейчас он смотрел не на преступника, а на письмо от жены, лежавшее на краю стола.«Крыша в пристройке течет, Брамм. Если ты не найдешь денег на ремонт до дождей, я заберу детей и уеду к сестре. Я не могу больше жить в сырости».

Денег не было. Зато был приказ.

— Господин дознаватель, — голос молодого помощника, лейтенанта Корса, вырвал его из мрачных мыслей.

Корс стоял у сейфа, держа в руках тонкую серую папку. Он был подтянут, выбрит до синевы и еще не утратил блеска в глазах — того самого, который исчезает после первого года службы.

— Разрешите обратиться? — Корс повертел папку в руках. — По делу Вессантов. Я готовлю документы к утренней отправке в Канцелярию, как вы велели. Но тут… нестыковка.

— Какая еще нестыковка? — глухо спросил Брамм, убирая письмо жены в ящик.

— В описи нет первичных рапортов. Нет заявлений свидетелей. Нет даже протокола предварительной слежки. Только ордер на обыск и пометка «Высокий приоритет».

Корс не возмущался. Он искренне пытался понять, как оформить документы так, чтобы комар носа не подточил.

— Я не могу заполнить форму четырнадцать без основания, сэр. Что мне вписать в графу «Источник информации»?

Брамм тяжело поднялся из кресла. Он подошел к помощнику и забрал папку. Пальцы привычно легли на алую шелковую ленту, перехватывающую картон.

«Красная лента». Знак того, что дело спустили с самого верха, минуя обычную бюрократию.

Брамм знал, что внутри папки — пустота. Он сам составлял этот отчет сегодня днем, высасывая обвинения из пальца под диктовку человека в сером. Ему было тошно, но он помнил про крышу. И про то, что бывает с дознавателями, которые задают лишние вопросы людям в сером.

— Ты хороший офицер, Корс, — сказал он, глядя на папку. — Внимательный. Но ты всё еще мыслишь как курсант Академии. Ты ищешь улики, чтобы построить обвинение.

— А как надо, сэр?

— В делах «Высших», парень, всё наоборот. Сначала появляется обвинение. А улики… улики появляются в процессе.

Брамм открыл папку, макнул перо в чернильницу и размашисто вписал в пустую графу одно слово:«Оперативные данные».

— Вот твой источник, — он подул на чернила. — Этого достаточно для ордера.

— «Оперативные данные»? — переспросил Корс, чуть нахмурившись. — Но это же… размыто. Канцелярия может завернуть запрос. Магистр Дорн, говорят, старый буквоед.

— Не завернет. Потому что вместе с этой папкой пойдет сопроводительное письмо с личной печатью Хранителя. Дорн побухтит для вида и откроет архивы.

Брамм захлопнул папку и с силой затянул узел на алой ленте.

— Запомни, лейтенант. Есть дела, где мы ищем правду. А есть дела, где мы обеспечиваем Порядок. Это — второе. Мы люди маленькие. Наше дело — обеспечить коридор.

Он сунул папку в руки помощнику.

— В сейф. На полку срочной отправки. Утром передашь «Зеленому вестнику». И проследи, чтобы сургуч не потрескался. Вид должен быть безупречный.

— Слушаюсь, — кивнул Корс. В его глазах мелькнуло понимание. Не осуждение, нет. Просто он поставил в уме галочку: так тоже можно. Это часть работы.

Брамм смотрел, как молодой офицер убирает сфабрикованное дело в железный шкаф.

— И, Корс? — окликнул он.

— Да, сэр?

— Если кто-то спросит, почему мы так спешим… скажи, что есть угроза уничтожения улик. Это всегда работает.

— Понял.

Дверца сейфа захлопнулась. Брамм вернулся к столу. Ему нужно было написать еще одно письмо — жене. Написать, что деньги на ремонт крыши скоро будут.

Цена равновесия

Утро началось не с солнечного луча, а с тяжелой, пульсирующей боли в затылке.

Я открыла глаза и несколько секунд тупо смотрела в потолок. Чужая лепнина. Чужие тени. Это была гостевая спальня в нашем городском особняке. Воздух здесь был суше, чем в поместье, и пах не садом, а остывшим камином и городской пылью.

Я попыталась сесть. Комната качнулась, как палуба корабля в шторм. К горлу подкатила тошнота, а перед глазами поплыли цветные мушки. Я со стоном откинулась обратно на подушки.

— Так вот она, цена, — прошептала я пересохшими губами.

Вчера, в карете, мне казалось, что я легко отделалась. Подумаешь, кровь носом. Но Интенция не берет плату золотом. Она берет жизненную силу. Я изменила траекторию тяжелой кареты на полном ходу, имея резерв размером с наперсток. И теперь мое тело чувствовало себя так, будто из него выкачали пинту крови.

«Вставай, — приказала себе. — У тебя нет времени валяться. Если отец увидит тебя такой, он решит, что ты заболела, и запретит выходить из дома. И прощай, Канцелярия».

Сползла с кровати. Шатаясь, как брат после первой в его жизни попойки, дошла до столика, где стоял несессер. Нашла флакон с настойкой железа и граната — лекарь прописывал его матушке от «бледности». Выпила залпом. Вкус был отвратительным, вяжущим, как ржавые гвозди, но тепло сразу разлилось по желудку.

Взгляд упал на календарь. Перевернула кубик. Четверг.

Быстро посчитала в уме. В той жизни нас арестовали в воскресенье, на рассвете.

Три дня, чтобы найти, откуда придет удар, и отвести его.

Я помнила подобие «суда». Помнила, как зашёл в камеру прокурор, зачитал обвинение с листа гербовой бумаги. «На основании материалов, собранных Департаментом Дознания...». Эти материалы не материализовались из воздуха в день ареста. Досье собирают неделями. Папка с моей фамилией уже существует. Она лежит где-то в недрах системы, обрастая доносами и фальшивыми уликами.

И сегодня я иду в самое сердце этой системы.

Начала одеваться. Никакой помощи слуг — не хотела, чтобы кто-то видел, как меня штормит. Платье выбрала самое строгое, цвета графита, с высоким глухим воротом, чтобы скрыть мертвенную бледность кожи. Ущипнула себя за щеки, возвращая румянец.

— Ты справишься, — сказала своему отражению. — Ты не будешь искать само дело — стажеру его не дадут. Ты будешь искатьслед. Запись в реестре. Номер входящего запроса. Тень от папки.

Вышла из комнаты. Шаг был твердым. Никто не узнает, что внутри меня звенит пустота вычерпанного резерва.