Он не мог не оценить. Формулировка была суховата, без привычных для юных леди обиняков, но в ней не было ни истерики, ни кокетства. Только здравый смысл. Арен вдруг остро ощутил, что его дочь выросла. Не в смысле возраста — в смысле внутренней планки. Когда успела — он не знал, но факт оставался фактом.

— Я подумаю, — сказал он.

— Благодарю, отец.

Не «спасибо, вы так добры», не сияющая радость — сдержанное, деловое признание. Он вышел из комнаты, поймав себя на мысли: если Лиада и дальше будет так формулировать свои желания, из неё может получиться не только хорошая жена. Это его немного успокоило. И одновременно встревожило. Он не любил, когда люди меняются слишком резко. Даже если это его собственная дочь.

Лиада

Когда дверь закрылась, я позволила себе выдохнуть. Первый шаг сделан. Отец клюнул. Я видела это по глазам — он ценит выгоду больше, чем традиции.

Я быстро убрала ночную рубашку, натянула простое домашнее платье и заплела волосы в косу. Руки работали автоматически, голова — нет.

У меня есть неделя до переезда в столицу (если отец согласится взять меня с собой сразу) и ещё несколько дней там до того, как ловушка захлопнется.

Переписная лавка. Мне нужна своя сеть информации. Там всегда идут письма, контракты, частные жалобы, донесения. Мир пишет куда больше, чем говорит. Если поставить там человека, которого считают никем, и приложить к нему мои глаза и голову — можно собрать очень любопытную картину.

Но для начала этой лавки нужно хотя бы не лишиться головы во второй раз.

Слух уловил шаги. Робкие. Шаркающие. В дверь поскреблись.

— Войди, — сказала я, садясь в кресло. Рена вошла боком, прижимая к груди кувшин с водой, словно щит. Она выглядела ужасно. Глаза красные, нос распух, коса растрепалась. Она явно проплакала всю ночь. Рена с стуком поставила кувшин, расплескав воду, и тут же, не выдержав, всхлипнула.

— Госпожа… простите… я…

— Что случилось, Рена? — я знала ответ, но мне нужно было, чтобы она сказала это сама.

Она упала на колени. Прямо на ковер.

— Беда, госпожа. Молочник утром привез весточку… Матушка моя… горячка у неё. Сильная. Соседка говорит, не встает уже два дня.

Она подняла на меня мокрое лицо. Я смотрела на неё и считала варианты. Послать лекаря открыто? Нельзя. Отец узнает о растрате и взбесится. Дать денег? Она не успеет купить лекарства.

— Куда ты успеешь? — мой голос прозвучал жестко, и она осеклась.

— В деревню…

— Пешком? По размытой дороге? Это тридцать миль. Ты дойдешь к ночи. Уставшая, грязная и с пустыми руками.

— Я дойду! Я должна…

— И что ты сделаешь, когда дойдешь? — я встала и подошла к ней. — Положишь ей мокрое полотенце на лоб? Ты лекарь? У тебя есть деньги на зелья? Ты знаешь, как сбивать магическую лихорадку, которая сейчас ходит по низинам?

Рена замерла. В её глазах плескался ужас. Она понимала, что я права, но сердце гнало её в дорогу.

— Но я не могу здесь сидеть! Она же умрет одна!

— Если ты побежишь туда нищей и глупой — она точно умрет, — отрезала я. — А ты будешь рыдать над её могилой.

Я взяла паузу. Мне нужно было, чтобы до неё дошло. За это время подошла к комоду, открыла шкатулку с драгоценностями. Там лежало простенькое кольцо с безоаром — слабенький магический амулет от ядов и лихорадок. Подарок бабушки, который отец считал дешевкой. Я же из него сделала свой первый артефакт в детстве.

— Возьми, — я вложила кольцо ей в руку. — Это накопитель. Приложишь к груди матери, он вытянет жар.

Рена уставилась на кольцо, как на святыню.

— Госпожа... но это же...

— Тихо, — я сжала её пальцы. — Слушай меня внимательно, Рена. Никто не должен знать. Если спросят — ты нашла его на дороге. Если узнают, что это дала я — отец отберет его, а тебя выгонит. Ты поняла?

— Да... да, госпожа! Я век буду молить...

— Не молись. Отрабатывай. — Я посмотрела ей в глаза, жестко, но без злобы. — Ты остаешься здесь. Ты не бежишь в деревню, ты передаешь кольцо с конюхом, которому веришь. А сама становишься моими глазами. Ты слышишь всё, что говорят слуги. Ты знаешь, кто приходит к отцу.

— Я всё сделаю, — в её голосе звенела сталь. Не от страха, а от преданности. Я дала ей надежду, а не приказ.

— Иди. И умойся. Заплаканные служанки вызывают подозрения.

Она смотрела на меня, как на сумасшедшую. Или как на святую. И через секунду выбежала, прижимая кольцо к груди, как величайшую драгоценность. Я посмотрела на закрытую дверь и медленно опустилась в кресло. Ноги дрожали. Я только что изменила судьбу человека. Вмешалась в ход событий грубо, вручную, используя деньги и власть.

В прошлой жизни я думала, что доброта — это слабость. Что, отпуская её тогда, я проявила милосердие. На самом деле я проявила равнодушие. Я просто откупилась от её беды монетой, не подумав о последствиях. И это убило нас обеих: её мать умерла без помощи, а я осталась без защиты.

Сейчас я поступила иначе. Я не «купила» её, как вещь. Я заключила с ней союз, скрепленный жизнью самого дорогого для неё человека. Я спасла её мать не ради выгоды, а потому что могла. И потому что знала: благодарность — это самая крепкая броня.

Я вышла в коридор. Дом встретил меня привычным утренним шумом. Раньше этот гул шёл фоном, сейчас я ловила в нём структуру. И, поверх всего этого, очень тонкая, едва уловимая дрожь воздуха. Словно кто-то слегка дёрнул незримую нить, проходящую сквозь весь дом.

И вдруг мир вокруг дрогнул.

Это не было головокружением. Это было похоже на то, как если бы с картины смыли пыль.

Контуры комнаты стали четче. Тени — гуще. А в воздухе повисло странное, звенящее напряжение.

Интенция.

Я вспомнила деда. Старого графа Вессанта, который сажал меня, пятилетнюю, к себе на колени и показывал фокусы с монетой. «Смотри не на руку, Лиада, — говорил он, и его глаза, такие же серые, как у меня, становились похожими на лед. — Смотри на желание монеты упасть». Тогда я думала, это сказки. Дед умер, унеся секреты в могилу, а отец считал родовой дар выдумкой, полезной лишь для того, чтобы пугать конкурентов. Но сейчас я видела.

Я отлепилась от двери и посмотрела на длинную ковровую дорожку. Поверх реальности проступила тонкая, едва заметная сетка. Серебристые нити натяжения. Вот нить от окна — там сквозняк, она дрожит. Вот нить от двери отца — она натянута, там идет тяжелый разговор или размышление.

А вот…

Я перевела взгляд на парадную лестницу. Там, внизу, куда с минуты на минуту должен был постучать фальшивый курьер, клубилась темная дымка. Это не было «видением будущего». Это было скопление вероятности. Неприятности уже сгущались у моего порога, как грозовая туча, хотя гром еще не грянул.

Я сжала перила. В прошлой жизни я была слепа. Я шла сквозь эти нити, разрывая их, и не понимала, почему мир бьет меня в ответ.

Теперь я видела. Чужое намерение. Злое, липкое, нацеленное на этот дом.

В дверь внизу постучали. Гулко, уверенно.

— Курьер от ювелира! — крикнул лакей, направляясь к входу.

Я прищурилась, глядя сверху на макушку слуги, который уже тянулся к засову. Серая дымка вокруг двери пульсировала, предупреждая об опасности. Рано. Настоящий ювелир присылает счета после обеда. Это не он.