На самом же деле, никакой девственницей Ника уже давно не была. Технически. И с этим был связан самый постыдный момент ее жизни, о котором она предпочла бы забыть навсегда, вот только это сволочное воспоминание имело свойство злорадно прокручивать само себя в тоскливые минуты, чтобы Ника никогда не забывала о том, каким отвратительным подростком была. Если бы ее однажды спросили о первом сексуальном опыте, она бы содрогнулась всем телом от охватившего ее ужаса и попыталась провалиться в какую-нибудь щель в полу, потому что не дай бог кто-нибудь прочтет подробный ответ в ее стеклянных глазах.

Пубертат настиг ее в четырнадцать лет. И если для всплеска гормонов и интереса к некоторым запретным темам время было вполне подходящее, то к вступлению в плохую компанию неокрепший ум был не готов. Комбинация, казалось бы, неудачная, но Нике очень повезло обойтись без травмирующих контактов с противоположных полом – да и вообще без свидетелей. В плохой компании она всего лишь нашла безмозглую подружку Альбину, которая давала ей первые совершенно бесполезные уроки секспросвета, показывая порно, и с горящими глазами признавалась, что хочет так же.

Что ж, кто ищет – тот всегда находит. Альбина шустро отыскала себе бойфренда в той же компашке – противного, прыщавого и вечно воняющего дешевым энергетиком Гошу – и умудрилась отдаться ему прямо на трубах, куда они приходили тусить и пить Блейзер летними вечерами.

– Давай тоже, Вероничка, быть нераспечатанной – это зашквар полный, – науськивала Альбина, вмиг как-то вытянувшись и повзрослев, словно первый секс был ритуалом обретения жизненной мудрости – не меньше. – Пацаны у нас классные, а ты миленькая. Если попросишь, никто не откажет, отвечаю!

Ника неловко улыбалась и, прислушавшись к вызывающим любопытство похотливым речам, задумывалась. Начала смотреть на мальчиков в их компашке другими глазами, вглядываться в неинтересные прежде черты, выискивать новые детали. И чем больше она это делала, тем чаще все внутри обмирало. Но не от томительного волнения и предвкушения чего-то запретного, а от отвращения. Стоило только представить, как чьи-то загорелые мальчишеские руки, вечно обтирающие трубы и оставляющие отчетливые следы на стеклянных бутылках, с мозолистыми пальцами с грязью под ногтями прикоснутся к ней, как ее тут же корежило и кривило. Ни за что на свете!

Альбина была смелой и крутой, и юная Ника действительно считала, что с таких людей надо брать пример. Но даже с таким мощным кредитом доверия авторитета подруге не хватило, потому что брезгливости в Нике было намного больше.

Нераспечатанной она прожила еще несколько месяцев, а потом по глупости распечатала себя сама, с решимостью и со всей дури загнав внутрь ручку деревянной расчески. Естественно, залив кровью ванную, она подумала, что бесславно умрет, потому что позвонить матери и сообщить о случившемся – это что-то из разряда невозможного. В таких ситуациях смерть лучше позора.

Все, конечно же, обошлось. Расческу Ника выкинула сразу же в уличный бак, ванную отмыла, в трусы запихнула прокладку и понадеялась на то, что выживет и что мать, которая даже цикл дочери контролировала, ничего не заметит. Кажется, тогда Ника даже уверовала в Бога. Правда потом она просила его стереть ей память, но он, наверное, решил, что и так слишком сильно ей помог, не дав помереть от кровотечения, и оставил воспоминание этого позорного момента максимально ярким в памяти в качестве подарка.

С Альбиной и плохой компанией дороги тоже как-то сами собой позже разошлись. Других сексуально активных подруг – да и подруг вообще – Ника до конца школы больше не заводила. Парней тоже.

Таким образом, помимо расчески и впоследствии – иногда – собственной ладони, сексуального опыта у нее не было. Не больно-то и хотелось.

Мальчики постарше мыли руки намного тщательнее, а с возрастом некоторые становились даже краше и пахли приятнее, но Ника шарахалась от них, как от прокаженных. Желать чужих прикосновениям она так и не научилась, хотя, честно говоря, не слишком старалась.

Первый поцелуй был нагло украден у нее на выпускном. Это и поцелуем-то назвать можно было с натяжкой. Одноклассник без разрешения облизал ее губы, и это мокрое ощущение, гибкий извивающийся язык, нырнувший в ее рот, и алкогольное послевкусие потом долго снились ей в кошмарах.

Ее первый и последний молодой человек на первом курсе университета за две недели официальных отношений три раза прижался к ее губам своими – достаточно целомудренно, но все-таки без спроса. Ника без раздумий бросила его и прослыла в группе фригидной сукой. Благо, потом она перевелась на другое направление к Даше с Юлей.

Ну и к черту, подумала она. Ради кого она должна стараться изменить себя? Ради чего? Первая и последняя любовь осталась на страницах детского дневника на ключике, который любила почитывать ее мать, а больше Ника ни в кого не влюблялась. Встречаться, потому что так все делают, оказалось не просто не интересно, но и не слишком приятно. Если даже за ручки держаться не нравилось, то с какой стати должно было понравиться держаться за другие части чужого тела? Не говоря уже про секс. Сплетение потных и голых человеческих тел, жидкости, запахи, звуки пыхтения и абсолютно непривлекательная возня – брезгливая Ника не хотела с этим связываться.

Она вовсе не была черствой и категоричной. Наверное, где-то в глубине души ей, может, и хотелось понять, каково это и почему почти ни один фильм без этого не обходится, но все эксперименты ради экспериментов она считала насилием над собой.

Может, сейчас не время и она не готова к отношениям морально. Может, однажды она и влюбится. Может, кто-нибудь вызовет у нее настоящий интерес и тогда ее рука сама придет в движение, чтобы прикоснуться. Может…

Если нет, Ника не расстроится.

Она относилась к этому гораздо проще, чем от нее ожидали окружающие. Это у них были какие-то ожидания. У Ники ожиданий не было. Если не знаешь, каково все это, если не прочувствовала симпатию и влечение к людям на собственной шкуре, то откуда этим ожиданиям взяться и с чего расстраиваться?

Слишком много обстоятельств должно было сложиться правильным образом, хотя Ника даже не знала, как именно. Как узнает, обязательно порадуется и даже поделится впечатлениями. А не узнает… ну, так мир не треснет и не развалится. И без отношений жилось вполне хорошо.

А шибари… не предлог. Какая глупость.

Кто ж себе станет безучастную куклу искать? Точно не Ника, у которой уже был Вася.

– Вероника Шибарьевна, если не ошибаюсь, да?

Ника оскалила зубы, узнавая длинноволосого мужчину, который позавчера вытаскивал из машины преступника.

– Арсеньевна.

– Ну да. А я Антон. Владимирович, но можно и без упоминания батюшки. Нужно.

– Очень приятно, – соврала Ника, с тревогой озираясь – она не помнила, в какую сторону идти, и номер кабинета тоже забыла.

Антон – если с батюшкой, Владимирович – был еще выше, чем и так чересчур высокий Евгений Алексеевич. Крупные мужики ее обычно нервировали, потому что таких тяжело было опрокинуть, если вдруг что. Хотя с эстетической точки зрения наличие хорошей физической формы иногда сглаживало давящее впечатление, услаждая взор – особенно если любоваться доводилось с приличного расстояния.

У Антона были широченные плечи и классная задница. Ника, конечно, не искала их взглядом специально, но было сложно не обратить внимание и не пялиться, пока он шел впереди нее, вызвавшись проводить до нужного места. Еще у него была светлая рыжеватая борода, и со своими длинными лохмами он смахивал на Курта Кобейна, который в России умудрился дожить до тридцати.

– Вы любите красный цвет? – остановившись у кабинета номер 107, вдруг спросил он.

– Ума не приложу, как это вы сделали такой вывод.

Ника была одета почти так же, как и позавчера. И вчера, и на прошлой неделе, и по жизни: в удобное, простое и – да – красное. Сегодня было немного прохладно, поэтому под черную кожанку пришлось надеть свитшот, яркий, алый и оттого очень броский. А в прошлый раз под ней был блестящий бордовый топ – наряжалась в клуб, а оказалось, что для полиции.