Узоры от веревок на коже были причудливыми, поэтому вместо того, чтобы сворачивать веревки, она, не совсем осознавая того, что творит, потянулась к рукам Жени. Одной ладонью осторожно обхватила его кисть так, словно пыталась ее пожать, а другой скользнула к запястью, оглаживая и растирая следы от веревок на нем.

– Что ты делаешь? – спросил он удивленно.

– Помогаю твоей крови циркулировать нормально.

Как будто его кровь и сама не могла это делать нормально. Могла, конечно, Ника все еще ни одного оборота слишком плотного не делала, но ей почему-то подумалось, что растереть кожу будет не лишним. Она подсмотрела это где-то на просторах ютуба. Так делали многие мастера после того, как освобождали девушек от пут. Что-то вроде ритуала?

Кожа была теплой, но от энергичных движений быстро нагрелась еще сильнее. Тонкие волоски вздыбились от мурашек, и, лишь увидев это, Ника сообразила, как это, должно быть, выглядело со стороны.

Внезапно этот момент до дрожи взволновал ее больше, чем все, что она делала до этого. Какое там связывание? Она впервые открыто касалась чужой кожи, и ее не дергало от неприязни.

Она застыла на месте, но расслабленное запястье Жени так и оставалось лежать в ее ладонях. Он, если и обратил внимание на ее заминку, ничего не предпринимал, чтобы смутить еще больше. Хотя мог бы.

Ника так и не подняла глаза. Она взяла вторую руку и с нажимом растерла кожу вдоль предплечья. От настойчивого поглаживания оно напряглось и тут же обмякло.

Его устраивало все, что она делала с ним, и в ответ он не делал с ней ничего. Слишком хорошо, чтобы быть правдой!

Через полтора месяца регулярных встреч – раз или два в неделю – Ника, продравших сквозь кучу сомнений, наконец поняла. Все-таки влюбленный идиот. В том, что он тащится от связываний, он все еще не признавался, но в целом этого и не скрывал.

Они по-прежнему ходили в кино, иногда – по пятницам – забредали в клуб, если у Жени выпадал выходной на субботний день, и Даша с Юлей все так же в один голос утверждали, что это были свидания. В остальные дни Женя включал Руслана и они просто переписывались, словно и не было между ними ничего в те моменты, когда они оставались наедине. Это оставалось за завесой тайны.

Ника перестала рассказывать об этом подругам, потому что они перестали ей верить. Она бы и сама себе не поверила, если бы не присутствовала на месте…

– Что ты чувствуешь?

Вопрос вырвал Нику из транса.

– Ничего, – нарочито спокойным голосом ответила она.

Ложь. Внутренности скручивало от непонятного волнения, природу которого она плохо понимала.

Еще немного перца добавляла смена места действия.

Она привела его к себе домой.

Они долго гуляли после кино, обсуждали его сюжет, потому что кардинально разошлись друг с другом во мнениях, забрели куда-то очень далеко и вроде как до дома Ники было ближе. Черт дернул ее позвать в гости…

Шагнув в ее квартиру, он что-то с ней сделал. Не плохое, но и не хорошее. Что-то в воздухе неуловимо изменилось, и пространства вдруг стало меньше, и казалось, что их притиснуло друг к другу ближе, чем они уже бывали.

Женя сверлил ее не менее непонятным взглядом. Его глаза были почти черными – зрачок полностью затопил радужку – и Ника всерьез испугалась бы того, что творилось на их дне, если бы он не был опутан веревками и не имел ни единого шанса пошевелить руками. Так действительно было спокойнее.

Сегодня она осмелела и совсем разошлась. Она использовала целых четыре мотка. Веревки шли близко друг к другу внахлест, образуя сложные узоры, чем-то напоминающие плетение корзины.

– Тебе нравится быть свободной в тот момент, когда человек напротив связан? – спросил Женя.

Ника покрепче вцепилась в края комода, на который упиралась руками и бедрами.

– Мне нравится быть свободной всегда, а связанный человек напротив – это гарантия того, что он не посягнет на мою свободу.

Женя склонил голову набок, разглядывая Нику в полный рост – она стояла прямо перед ним. Он изучал ее, будучи связанным, потому что больше ничего другого делать и не мог.

Только болтать.

В какой-то момент они перестали разговаривать во время процесса связывания, зато после него вдруг начинался сеанс психотерапии. И ведущим был самый несвободный человек в комнате. Ника испытывала смутное раздражение вперемешку с любопытством. Вдруг Женя придет к каким-то выводам, до которых не дошла она сама?

– Это многое объясняет, – сказал он.

– Что именно?

– Что творчество – это предлог.

– Ты ошибаешься. Снова пытаешься выяснить, получаю ли я удовольствие от власти над тем, кого связала?

– Отлично сформулировала. Только я все-таки перефразирую, – он слегка улыбнулся. – Насколько хорошо ты осознаешь, что я связан сейчас и ты можешь делать со мной все, что угодно?

А он тоже был хорош в формулировках.

Ника вздрогнула от ощутимой дрожи, прокатившейся по спине.

Это ж надо же было такое сморозить! Еще и таким голосом и с такой интонацией. Словно он не просто спрашивал. Словно он… допускал это и был не против?

Плохо. Очень плохо она это осознавала ровно до того момента, когда он решил уточнить.

Ника прочистила горло.

– У нас нет никаких договоренностей. Я не могу с тобой ничего делать. Даже несмотря на то что ты связан. Это всего лишь иллюзия контроля и власти. Рано или поздно я тебя развяжу – и мне придется отвечать за свои действия.

– А что такого ты бы хотела сделать со мной, за что пришлось бы отвечать? – спросил Женя.

Ника промолчала.

И зачем только ляпнула… Ничего она не собиралась с ним делать, какой бы заманчивой идея ни представала перед затуманенным внутренним взором. Все идеи были размытыми, и присматриваться к ним Ника вовсе не собиралась.

Женя откинул голову назад и заерзал на кресле. Его кадык дернулся, когда он усмехнулся, и Ника чуть сильнее сжала пальцы.

– Все, что происходит на сессии, не выходит за пределы сессии, разве нет?

Он услышал это в клубе одним безумным вечером, когда чокался с Графом третьим бокалом с Кровавой Мэри и говорил, что тот не прав насчет Ники. Что она очень заботливая, внимательная, талантливая и изобретательная. Черт, она тогда впервые увидела его навеселе… и услышала о себе столько хорошего!

– Нет, не выходит, – ответила она.

– Тогда сделай.

– Что?

Вздох, который Женя издал, когда еще немного сполз по спинке кресла ниже, был одновременно утомленным и чудовищно непристойным.

– Что хочешь, – глухо сказал он, прикрывая глаза.

Костяшки на руках побелели от напряжения.

Ника ощутила предательский жар, охвативший тело вслед за очередной волной сладких и колких мурашек.

Она резко оттолкнулась от комода, и Женя тут же распахнул глаза, уставившись на нее с бесстыдным ожиданием в них.

– Куда ты?

– Сейчас вернусь, – невнятно проговорила Ника.

Что угодно, значит. Никто его не тянул за язык.

Ника искренне позавидовала его стальной выдержке, потому что он молчал и оставался спокойным до последнего. И она… тоже старалась проявить максимальное самообладание, рисуя на его щеках длинные усы черным маркером.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– О-о, вуз эт де Франс! Уи, уи, – понизив голос, пробормотала Ника, отойдя от него на достаточное расстояние, чтобы как следует оценить образ.

На этом сессию пришлось завершить, потому что она своими руками разрушила атмосферу. Выходка с маркером была дурацкой. Она растерялась.

Но стало смешно.

Женя отключился на несколько минут, в течение которых Ника осторожно распутывала веревки. В последнее время он все чаще погружался в себя на финишной прямой. Может быть, он анализировал происходящее? Она все еще была убеждена в том, что рано или поздно он сбежит.