Дед еще немного помолчал. Потом отложил чубук, тяжело поднялся и прошелся по двору взад-вперед — как всегда, когда в голове что-то переваривал.

— Жирновский, значит… — пробормотал он. — Ну что, собаке — собачья смерть.

Сказал спокойно, без злорадства. Просто как факт.

— Ладно, внучек, понял я все, — повернулся он ко мне. — Сказано уже, сделано. Обратно не воротишь.

Он подошел, положил ладонь мне на здоровое плечо.

— Ты только помни, — голос стал жестче. — Не спеши под пулю да саблю свою башку подставлять.

Я молча кивнул.

— Тебе род еще поднимать, — продолжил дед. — Сыновей народить надобно. Помни: это первое дело. А все эти графья, деньги, ружья твои винтовальные — дело важное, но второе. Сложишь свою буйную голову — и род пресечься может! — повысил он голос.

— Помню, деда, — ответил я.

Рука сама потянулась к уху, я нервно потеребил небольшое серебряное кольцо. Привычка странная, но за последнее время прилипла.

Дед заметил, хмыкнул, но на этот раз промолчал.

— Ладно, — отмахнулся он наконец. — Пойдем повечеряем. Сейчас Аслан поспеть должон. Трофим его подсобить позвал, что-то там делает, помощь понадобилась.

— Ага, — кивнул я.

— Вот те и «ага», — буркнул дед и махнул рукой.

Аленка хлопотала у печи, Машка крутилась под ногами: то ко мне тянулась, то к деду. Вскоре вошел запыленный Аслан. С порога улыбнулся, но, увидев мою руку, тут же нахмурился.

— Живой, Гриша?

— Живой, джигит, живой, — усмехнулся я. — Давай хоть ты не начинай ту же песню.

Дед покашлял, и Аслан сел за стол, больше вопросов не задавая. Видно было, что его распирает любопытство, но он сдержался.

Говорили про хозяйство, про зиму, про то, хватит ли дров. Я сказал, что привез из похода немало припасов и завтра все отдам Алене, чтобы она по уму разложила по полкам.

Вечер закончился баней. Оказывается, вчера ее протапливали, поэтому сегодня нагрелась быстро. Да и жар мне особо не нужен был с раненой рукой: главное — тепло и горячая вода.

Немного, но кости я все-таки прогрел. Ночевать-то приходилось почти на голой земле, а в это время в горах такое себе удовольствие. Смыл дорожную пыль, еще раз обработал руку.

Не хватало, конечно, нормальных антисептиков. Того же йода или зеленки. Про антибиотики и говорить нечего.

Уже неоднократно ловил себя на мысли, что вопросом медицины надо заняться всерьез.

Антибиотик я, понятно, не изобрету — только смутно помню, что в моем времени там что-то с плесенью мудрили. То ли тыквенной, то ли еще какой — черт ногу сломит. Хотя, если не ошибаюсь, в столице уже должен работать в Императорском Санкт-Петербургском университете Дмитрий Иванович Менделеев.

И вот если ему подкинуть саму идею, глядишь, что-то и выйдет.

Ну да ладно, время покажет.

Для начала надо вообще понять, что в Пятигорске по аптекам водится. Да еще знахарей поспрашивать.

Дед говаривал неподалеку живет бабка одна, к которой вся округа бегает, когда уж совсем плохо. Вот бы у такой науке этой хоть на самом простом уровне подучиться.

Даст бог, жизнь длинная будет — а от своевременно оказанной помощи и срок, и качество жизни зависят. Я уже молчу про то, когда в боевых условиях спасать приходится человека. Причем не только моей жизни касается, но и всей семьи. Осталось только узнать про нее поподробнее да съездить. Вдруг что и выгорит.

Я сидел на нижнем полке, слушал, как потрескивают камни.

За последние дни в горах вымотался знатно. Шанс сложить там голову был будь здоров — и дед, конечно, в своих наставлениях прав. Род продолжить мне нужно. А меня все носит из стороны в сторону, никак не попустит.

С тех пор как я попал в это тело, прошло уже почти полгода. Начало декабря на носу. Если прикинуть, сколько раз за это время я влипал во всякие истории, волосы на голове начинают шевелиться.

Я взглянул на руку, где на запястье пульсировали три черные точки. Еще там, в станице Волынской в XXI веке, дед дал понять: отправили меня сюда не просто так. Сама природа перемещения мне по-прежнему не ясна. И откроется ли эта тайна когда-нибудь — неизвестно. Но то, что все это напрямую связано с родом Прохоровых, — в этом я уже не сомневался.

Кто бы мог подумать: Жирновский гонялся за мной не только из-за той стычки в предгорьях, когда я упрятал в сундук Прохора и Еремея. Оказалось, он еще и искал оружие с определенным клеймом.

Скорее всего, сам граф толком не понимал, зачем оно нужно. Но тот, кто дал ему задание, знал точно. И мне было бы совсем не лишним выяснить — зачем.

Пока же у нас только фамилия отправителя на конверте. Некто Рычихин послал графу письмо, к которому прилагался подробный рисунок моей шашки.

Сам рисунок — вроде обычный, но догадаться, что речь именно о моем клинке, можно было по нескольким приметам: по рукояти и по клейму в виде сокола. На рисунке этот сокол был отдельно прорисован.

Была и приписка, которая тайну почти не раскрывала:

«Дорогой граф, подтверждаю, что это именно то, что мы ищем. Как только клинок будет у вас, немедленно доставьте его по адресу лично. Рычихин».

Чертовщина какая-то. Ладно. Надеюсь, время все расставит по местам.

Утром, по привычке, проснулся рано. Тело само просило пробежку. Ноги зудели, как перед строевой, хотелось скинуть лишнее напряжение, разогнать кровь. Я уже натянул штаны и потянулся к сапогам.

Дверь приоткрылась, в проеме возник дед с охапкой дров.

— Ты куда это собрался? — прищурился он.

— Да так, — невинно сказал я. — Немного пробежаться. Легонько. Чисто размяться.

Дед повернул полено так, что оно вдруг стало похоже на очень веский аргумент сменить планы.

— Сдурел, Гриша? — рявкнул он. — Я тебе щас такую разминку задам, что потом вообще бегать забудешь как. Лечись, сказал!

Я поднял руки, насколько позволяла повязка, и улыбнулся.

— Понял, сдаюсь. Отбой физкультуре.

— Вот и добре, — буркнул он, убирая полено под мышку. — Успеешь еще свои версты наматывать. Сейчас выздороветь велено.

Вместо пробежки меня ждал сарай.

После завтрака я решил разобраться с трофеями, что приволок из гор. Начну с продовольствия.

— Ну, глянем, чем нас граф на зиму одарил, — пробормотал я.

Пара больших мешков — пшеничная мука. Еще один, поменьше, ржаная. На боку криво выведено «пш», но по виду и запаху все ясно.

Дальше пошли крупы. Мешок ячменя, мешок овса — этому я особенно обрадовался, лошадкам лишним не будет. Пара мешочков риса, еще один — с горохом. В одном тюке нашлась крупная соль, завернутая дополнительно в холстину.

— Неплохо, Жирновский, — буркнул я, внимательнее рассматривая трофеи. — Хоть напоследок пользу какую-никакую принесешь.

Вот и две сахарные головы, завернутые в белую холстину. Аленка с Машкой точно оценят — чай сладкий любят.

В стороне лежали три тугих свертка. Развернул — внутри сушеное мясо полосками, аккуратно пересыпанное солью. Пахучее, со специями, видать.

Нашелся и чай — в небольших деревянных коробочках. Прессованный, кирпичиками, каждый завернут в тонкую бумагу. В таких краях без чая совсем грустно, так что находка — самое то.

Все это я вытаскивал и складывал на настил вдоль стены сарая.

Дед заглянул через какое-то время, встал в дверях, почесал затылок и уважительно присвистнул.

— Да-а… — протянул он. — На одних нас жирновато будет.

— Так не только нам, — ответил я.

Рядом с основной кучей лежала другая поменьше: мешок муки, часть круп, горох и одна голова сахару. К этому добавил чая и небольшую связку сушеного мяса.

— Это для Пелагеи, — пояснил я. — Детям ее тоже зиму пережить надо.

Дед кивнул.

— Добре мыслишь, — сказал он. — Надо вдове помочь.

Я выпрямился, вытер лоб рукавом.

По всему выходило, что нам на зиму хватит, а если что — в лавке докупим. В итоге я освободил примерно две трети объема своего сундука.

Осталось оружие, собранное с бандитов, и деньги в отдельном ящике.