— О, — протянул я. — Кажется, ваш транспорт подоспел. Как гостя звать?

— Фрол. Должон был прибыть за нами, — опустил голову Ероха.

Возок приближался не спеша, несмотря на то что уже темнеть начало. Видать, возчик дорогу эту знал хорошо. Он проехал по мосту на нашу сторону и приблизился почти вплотную к костру.

Я сидел напротив огня, лицом к варнакам, руки у меня были «связаны», и со стороны вполне могло показаться, что пленник здесь я.

— Ероха! Бардак! Вы чего оглохли? — прокричал из возка Фрол и стал выбираться.

Мои ряженые, как я им и велел, не шевелились и продолжали пялиться на огонь.

— Это на кой-черт вы казачка этого спеленали? Куда теперича его девать? — вызверился Фрол, пялясь при этом на меня.

Между тем он шел, держа в руках ружье. Не наводил ни на кого, но, тем не менее, был настороже. Еще пару шагов — и он разглядел связанные руки своих товарищей по ремеслу: шкура, что укрывала спину Ерохи, в этот момент соскользнула и упала на снег.

— Ах ты ж.… — выматерился Фрол и стал наводить на меня ружье.

Но мне куда сподручнее было раньше навести револьвер и выстрелить. Пуля попала прямо в кисть, по всей видимости раздробив сразу несколько пальцев.

Фрол взвыл дурниной и выронил ружье. Сжимая окровавленную кисть, он осел на снег и снова завыл. Детина был здоровый, и я, поднимаясь, невольно прикинул, как бы так с ним сладить, чтобы нам после этого местами не поменяться.

Я пару раз глубоко вдохнул, стараясь не смотреть на кровавую кашу на месте его кисти. Бугай выл, но в голосе уже больше злости было, чем боли. Ждать от него сейчас можно было всего угодно.

— Лежать, — сказал я, подойдя ближе. — И не дергаться, если жить хочешь. На живот развернись, руки в разные стороны. Раненую — в снег: так кровь меньше идти будет, а я перевяжу. Иначе истечешь к чертям, балбес!

Он зло ощерился, но, глядя на револьвер, стал разворачиваться, продолжая подвывать. Я ногой откинул в сторону ружье, присел, выудил из-за пазухи тряпицу, которой Алена горшок с кулешом обматывала. Быстро веревкой перехватил ему ноги и к ним привязал здоровую руку. В таком виде он хотя бы не сможет меня огреть, а то по виду дури у него вполне хватит, чтобы он, попав мне по башке, вырубил на раз.

Потом стал закатывать рукав полушубка, благо тот оказался широкий и мягкий. Перетянул повыше веревкой, чтобы кровь остановить, и сделал простую перевязку кисти. Так он хоть от потери крови коньки отбросить не должен.

Фрол попытался дернуться, но тут же получил по затылку рукоятью ремингтона.

— Лежи смирно, — процедил я. — А то до Пятигорска не доживешь.

Я осмотрел возок: был он, надо сказать, очень неплох, и лошадка резвая. Нашлась даже керосиновая лампа и специальное крепление, чтобы ее повесить, — чем я сразу и воспользовался. У меня своя лампа в сундуке имелась, да и небольшой запасец керосина, так что даже ночью худо-бедно ехать сможем, если, конечно, метель какая не нагрянет. Оглядел возок еще раз — нашел на борту второй крюк для лампы и туда уже свою закрепил: стало повеселее.

— Ну, граждане бандиты, грузиться будем, — сказал я и принялся по одному заводить, усаживая всех троих в возок.

При этом спеленал их на совесть: ноги, руки, да еще и между собой стянул. Хорошо, что два мотка крепкой веревки было — оба и ушли, да я еще к скобам на возке их прихватил. Зачем мне сюрпризы за спиной в дороге, кто ж его знает, чего от этих утырков ждать.

Солнце уже село, небо потемнело. Наша кавалькада из груженного варнаками возка и семенившей рядом Звездочки двинулась по маршруту. Оставалось надеяться, что в темноте я дорогу не спутаю и не заеду в какую-нибудь задницу.

Снег скрипел под копытами и полозьями. Звездочка периодически фыркала, но продолжала трусить, привязанная к задку возка. Приходилось ей непросто: сзади была практически темнота, свет от керосинок туда считай и не попадал. Подумав, я остановился, перевязал ее к борту и дал пожевать сухарь.

— Наберись терпения, девка, путь непростой в ночи предстоит, — потрепал я ее по гриве.

Она лишь фыркнула в ответ, поведя мордой в сторону.

Наш ночной путь продолжился. Снег под полозьями поскрипывал однообразно, убаюкивающе. Лампы на бортах покачивались, и от этого по сугробам прыгали замысловатые тени.

Дорогу впереди было видно лишь на несколько шагов — дальше начиналась тьма. Благо вечером снег не шел, и колея хорошо угадывалась, но, тем не менее, скорость приходилось держать минимальную.

Сзади кто-то из варнаков снова загудел — похоже, это Фрол, хотя в этой куче кто из них сопит, разобрать было непросто. Думаю, им тоже кисло приходится: я ведь от греха подальше руки стянул не хило, да еще и мороз до кучи. Но вариантов у меня было немного: либо завалить их и довезти в Пятигорск только тушки, либо надеяться, что они, положа руки на коленки, спокойно доедут, осознав свою вину, либо вот сделать так, как я сделал сейчас.

— Терпите, черти, — бросил я через плечо. — И не стоните: все равно ничего не поменяется. До самой Горячеводской таким бутербродом поедете.

В ответ донеслись лишь неразборчивые ругательства. Потом я различил бас Фрола — он что-то прорычал, обещая обеспечить мне в будущем плохое настроение, но вскоре заткнулся и молчал всю оставшуюся дорогу. Главное, что кровь, которая хлестала из кисти, лишенной части пальцев, я вовремя остановил, так что жить он, по идее, сможет, если, конечно, переживет общение с правоохранительной системой. А в том, что по итогу Клюев сдаст этих субчиков в полицию, я не сомневался.

Я ехал и вспоминал, как дед в сочельник на звезды глядел: «Ежели, — говорит, — три в ряд и четвертая сбоку ясные будут, то год непростой жди. Испытаний на голову выпадет в достатке».

А у меня, выходит, второй день нового года только начался, а я уже вот влип по самые уши. Даже до города добраться не успел, как испытания, предсказанные дедом, меня настигли. И ведь это, скорее всего, только разминка перед встречей с Андреем Павловичем в Пятигорске. Этот бессеребренник, стоящий на защите государства, уж просто так, по пустякам, дергать меня не стал бы.

Время шло, и я уже стал привыкать к ночной дороге. Глянул на часы, отметив на них уже час ночи. Звездочка тоже как-то освоилась к такому методу передвижения привыкла, хотя частенько поворачивала морду ко мне — видать, хотела уточнить, когда это приключение кончится.

И вот, наконец, мы миновали знакомую развилку. Уже скоро должны были показаться первые огоньки Горячеводской и Пятигорска. Конечно, это тебе не XXI век, и иллюминации на улицах, от которой небо над городом светится, здесь нет. Вроде как газовое освещение в больших городах уже должно водиться, да и то в основном на центральных улицах. Но где эти большие города, а где станица Горячеводская.

Я невольно снова вспомнил о Степане Михайловиче с постоялого двора: о том, как с ним чай с пахлавой пили, о неторопливых разговорах. О баньке, которую тот топил для меня. На самом деле буду очень рад увидеть этого отставного казака.

Звездочка фыркнула, будто поддерживая мои мысли, и продолжила ход.

Въезжали в станицу уже в плотной темноте. Только редкие огоньки в окнах показывали, что люд здесь еще весь спит. У въездного шлагбаума, как и положено, стояла пара казаков, которые и ночью следили за безопасностью станицы.

Один тут же шагнул вперед, поднял руку, подавая знак остановиться. Моя кавалькада, до этого момента знатно потрудившаяся, сделала это с трудом. Ну а что поделать, если лошадки привыкли бежать — нельзя вот так вот их резко тормозить.

Казак, остановивший меня, взял запряженную в возок кобылу под уздцы и провел еще метров десять вперед. Второй шел рядом, разглядывая меня, щурясь в темноте.

— Здорово вечеряли, братцы! — с небольшим хрипом, появившимся после такой дороги, поприветствовал я Горячеводских станичников.

— Слава Богу, вьюнош!

— Гляди-ка, Федь, — толкнул первый локтем напарника. — Это ж Гриша Прохоров, из Волынской пожаловал.