Но ей вышел запрет на свободу. К слову сказать, она сама напросилась, решившись окунуться ещё разок в бездонный океан трепета нервов и водопада чувств, называемым человеческой любовью.

К тому же это была любовь с первоисходником. Она прожужжала все уши Клычкову. Истерзала всю неживую душу старшего вампира просьбами и мольбами сделать её смотрящей за Роман Акакьевичем.

«Эх, стервиоза! Блуда захотела!».

Клычков ещё раз мутно посмотрел на замолкший телефон и даже криво усмехнулся. Он припомнил, как, в конце концов, ему пришлось сдаться и всё-таки нанести визит в орден.

То есть произвести действо, совершенно несвойственное вампиру Клычкову, а именно просить за Брунгильду Козинскую!

Как вампирша светилась от счастья, когда он прибыл домой с доброй вестью. Она порхала по всей террасе и даже вернула давно исчезнувший амулет с крупным, ярким аметистом посередине.

Как полагал Андрей Андреевич, эта ценная для него фенечка безвозвратно утерялась где-то.

Ругаться с ней вампир уже не стал, поскольку решил, чего исправлять то, что ему больше не принадлежит. Пусть с нею возится господин Дюн, которого Брунгильда чуждыми Клычкову женскими чарами просто свела с ума.

От мыслей Клычкова оторвал стук когтей по полу. Ниофан, переваливаясь с боку на бок, прошествовал неторопливо мимо него, производя цоканье.

Бобёр подобрался к топчану, обнюхал ножку и вдруг, проявив резвость и прыть, быстро запрыгнул на него. Там он повозился минуту, фыркнул и замер, завалившись набок и выставив для обозрения свой живот.

«Совсем обнаглел!» — лениво подумал Андрей Андреевич Клычков. Пошарил за креслом рукой и достал оттуда высокую тёмно-зелёную бутылку.

Он оглядел её. К ней нужен был бокал или стакан! Но для поиска этих предметов ему требовалось изменить своё блаженное состояние в старом, обгрызенном бобром Ниофаном, кресле.

Этого Андрей Андреевичу делать не хотелось. Он воровато оглянулся — не увидит ли кто его неподобающего будущего действа.

Но никого не было на дачной террасе заброшенного садового домика, кроме самого вампира и нагло дрыхнущего бобра. Тогда старик Клычков запрокинул голову и сделал большой глоток из горла бутылки бургундской крови.

После этого он удовлетворённо крякнул, поставил емкость на пол и откинулся в кресло слушать свой обогащённый чудным напитком организм. Ему стало очень неплохо!

Даже можно сказать — хорошо! Более того, с уверенностью можно добавить: совсем хорошо!

Платформа вынырнула из серости дня, как остров. Замедлилась перед вагонным окном и, наконец, остановилась.

Здание вокзала — одноэтажное, с облупившейся грязно-жёлтой краской и ярко горящими белыми огнями изнутри высоких окон — выглядело как призрак из прошлого. С трещинами и крупными кусками грязи на старых бетонных стенах.

Состав замер! Время промозглого и серого дня снаружи было трудно определить.

Толик поднял глаза и увидел вывеску с выцветшим названием сверху вокзального сооружения. Она была приделана неуклюже к подобию портика над зданием и, к удивлению, была короче старого, исторического наименования, выведенного когда-то давно в барельефе под ней.

«Странное имя!», — прочитав слово, подумал Толян и упёрся лбом в холодное оконное стекло.

В вагоне поднялась суета и шум. Уставшие от сидения и слушания перестука колёс люди повскакивали, и началось их брожение.

Гремя металлической ложкой по пустому гранёному стакану, сосед с нижней полки напротив отправился к титану наполняться кипятком. Он нечаянно задел Толяна и остановился с вопросом в глазах. Но тот ничего не сказал и даже не обернулся, тогда сосед шумно отправился в конец вагона.

Там, за окном, на платформе передвигались люди, не очень много, но было интересно их рассматривать и подглядывать за ними.

По своему таинственному делу проползла согнутая почти пополам, закутанная во всё тёмное, бабка с сумкой на колёсиках. За нею вприпрыжку пронёсся молодец с болтающимся рюкзаком и с пылающим взором в широко распахнутых очах. Татарин-носильщик, что-то выкрикивая, толкал пустую тележку перед собой и озирался испуганно по сторонам.

Толян чуть поднял взгляд за перрон и, наконец, увидел его.

В глубине привокзального здания в щербатой кирпичной нише, под каким-то истёршимся призывным плакатом сидел старик.

Он прислонился к стене своим иссохшим телом в древнем, неясного цвета грязном пальто и смотрел непонятно на что прямо перед собой.

У Толика отчего-то сжалось сердце.

Взгляд старца, пустой и выцветший, был направлен в иное время и не был целеустремлён к чему-то. Лицо, обветренное, изрезанное глубокими морщинами, землистого цвета, было спокойно.

Руки дедушка держал на коленях. Пальцы его шевелились и перебирались, будто бы связывали или развязывали верёвочные узелки.

Старик не просил милостыню. Но Толик углядел у его ног большую кружку с зелёной, местами отбившейся эмалью — в ней скопилась мутная вода. Наверное, от растаявшего снега или от падающей сверху мороси.

Кажется, этот старый человек не видел остановившегося на несколько минут пассажирского поезда и бегущих мимо людей.

Он сидел в своём спокойствии, как за невидимой оградой. Она отделяла его безнадёжность от хлопотного и суетного мира, построенного для каких-то неясных целей другими людьми.

Анатолий вцепился взглядом в мутную неподвижную фигуру на платформе.

«Есть люди, на которых держится мир, и есть люди, которых держит мир! — размышлял он, пытаясь представить себя вместо измученного старика. — Зачем этот человек не умирает, к чему терпеть холод и голод, когда можно разом освободиться от всего!».

Его снова пихнули сзади. Сосед Петрович вернулся с полным стаканом воды довольный, шумный и бодрый от буден вагонной жизни. Он был из типов пытающихся приобщить всех вокруг него к своему довольству.

Толян снова не обернулся. Петрович фыркнул и исчез в глубине отсека, что-то выговаривая зычным басом другим пассажирам.

«Наша смерть зависит не от нас!»

Толик неожиданно махнул рукой, пытаясь показаться безучастному ко всему старику на платформе. Реакции в ответ не было. Старик не сменил позы, не повернул головы, не произвёл хоть какого-нибудь движения.

Анатолий испугался! Ему ситуация с этим дедом казалась непонятной и это ему не нравились.

Толян уже столько прожил и столько испытал на своём бурном человеческом пути, что для себя давно решил — всё уже было! Всё повторяется, и он знает, как ко всему относиться.

«Может, этот старик просто кого-то ждёт?» — в голову техника-смотрителя пришла спасительная догадка. Не философическая, а человеческая.

Он вспомнил своё ожидание! Как сильно ему хотелось оторваться от сладкой нелепицы пребывания рядом со старым студенческим товарищем.

Вернуться к себе домой, в далёкий Сибай и ничего толком не делать. Просто жить каждый день с родными соседями и припрятанной чекушкой.

После выезда в аэропорт стало совсем невмоготу находиться рядом с беспечным Романом. Жизнь приживальщика иссушила и вымучила Анатолия, мысли дотла разъели голову и душу.

Толик решился, взял и исчез! Однажды он встал и ушёл.

И это на удивление оказалось легко! Просто надо решиться, надо подняться и сделать шаг наружу.

Его никто не остановил. Не крикнул ему: что же ты делаешь! Никто не положил тяжёлую руку на плечо, не отпуская его от того клочка места, где он так много пережил и надумал.

Толик ехал домой на боковой полке в плацкарте.

Он освободился. По крайней мере, Анатолий так себе твердил, бросая Романа Акакьевича.

Но расставание с несвободной жизнью, как оказалось, не прошло бесследно. Чудный, непонятный, необъяснимый мир, где было возможно то, о чём он раньше и мечтать не мог, всё-таки сиял вдали, оставленный, и зовущий.

Великолепные женщины, вкусная еда и питьё! Изобилие, наблюдаемое им из Сибая только в сказочных телевизионных сериалах, благодаря Роману приняли неотёсанного Толяна в свои бриллиантовые воды и пронесли мимо платиновых берегов, не спрашивая его ни о чём.