Сведения одно страшнее другого сыпались как из рога изобилия на массового интернет-пользователя и потребителя телевизионного контента. При этом официальные лица ничего не подтверждали, но и категорически не опровергали указанную чепуху.

Более того, населению вдруг было объявлено о начале строительства новых, особо упрочнённых объектов для массового скопления жителей.

Также говорили о повсеместном укреплении всех бомбоубежищ и прочих защитных сооружений. Это подавалось под соусом особой заботы о народе в случае неожиданных природных катастроф и катаклизмов.

Вдруг всплыли предсказания какого-то забытого древнего прорицателя Тенебрисса Тихозора — игнатианского чернокнижника и философа. Имя его никто не вспоминал до последних времён.

«…Вижу я, как мир закроет старые очи и откроет иные, и последний царь повергнет свой истлевший трон. Придёт ветер без пламени, и сгинет город, в котором правил тот царь, и наступит великая тишь.

Она падёт на колокола, и медь вытянется из них в нить и уйдёт в землю.

Тишь падёт на людей, и они станут лёгкими, их имена сделаются сухими как упавшие листья: будут падать с уст и шуршать по ступеням, пока не покроют их вечным слоем. Так, к вящей славе божией кончится мир…».

Слова обрастали несуществующими в оригинале подробностями и деталями благодаря вертлявым делателям медийного продукта.

В результате все тексты Тенебрисса стали страшно популярными, зловещими и сакральными. Их цитировали, обсуждали на всяких ток-шоу и стримах.

Происходило это с энергией, достойной лучшей участи, чем перевирание и коверкание фраз, написанных давным-давно обезумившим полуграмотным членом иезуитского ордена.

В господине Дюне образовалось сложное душевное настроение.

С одной стороны, он был доволен тем, как всё складывается и решается по его принуждению и воле. С другой, ему не давало покоя одна мысль: а для чего всё это?!

В долгие часы раздумий у горящего камина он молчал в присутствии Толяна. Слушал треск пылающих дров и чувствовал себя игрушкой в совершенно чуждых ему руках.

Эти руки помогли ему получить то, что он хотел — послушание людей, к чему Роман Акакьевич, как теперь ясно понял, всегда стремился. Но если власть — это то, что люди делают по чужой воле. Вне зависимости от их личного настроения и восприятия, то именно так управлять людьми ему не хотелось.

Олигарху нужно было послушание! Можно было спорить, сопротивляться, глаза собеседников, стоящих на других позициях, могли гореть.

Ему нравилось быть лидером и тратить нервы на доказательное своё превосходство. Для этого у него был необходимый круг доверенных спорщиков.

Но круг сужался и сужался, люди в которых он был уверен выпадали из него, и перспектива диктаторства была крайне очевидна.

Что же всё-таки ему было нужно, Роман Акакьевич никак сформулировать не мог. По этой самой причине он разглядывал своего друга Толика, человека неимущего, но свободного, и думал о некоторых естественных свойствах Homo sapiens.

О свойствах, приданых этому виду неизвестно кем, то есть природой. В силу этих свойств в жизни всё устраивается, так как устраивается, и человек всегда всем должен быть довольным, например, как Толян!

Роману выпало получить почти всё, что может желать современный просвещённый городской житель. Но счастия у него не было.

У Толяна же ничего нет, кроме жалких крох. Более того, его студенческий приятель ни к чему такому и не стремится. Но оказался более похож на счастливого гражданина, довольного своей жизнью.

— Толик, а скажи мне, где тебе лучше здесь, со мной или в Сибае? — спрашивал Дюн иногда у своего друга. Толик тогда поднимал на него лучистый синий взор.

Смотрел широко открытыми прозрачными глазами, вздыхал и пожимал плечами. Отмалчивался или пытался перевести разговор на что-нибудь иное. Видно было, что ему пребывание вдали от своего беспечного состояния уже давно не по нутру!

Сейчас господин Дюн стоял на втором этаже аэропорта, опершись о балюстраду и смотрел вниз. Он вслушивался внутрь себя и не находил никакого волнения.

Накануне Роман Акакьевич много и долго расспрашивал Андрея Андреевича о будущем сражении.

Старик отделывался общими фразами. Про обязательную победу и про то, что кто-кто, а уж Роман Акакьевич за своё долгое предстоящее существование может не беспокоиться.

— Ты главное, как увидишь врага, бей первым! Если не попадёшь, то отбегай и снова бей, — таковы были подробные наставления прожжённого старого бойца вампира Клычкова новому своему боевому товарищу — господину Дюну.

— Но имей в виду, на тебя вся надежда! — гундел, поскрипывая креслом и почёсывая огромной рукой левый бок, Андрей Андреевич. При этом он хищно поблёскивал глазами.

Роман Акакьевич махнул на старика рукой и обратился с просьбой об инструкциях к Мехиолису. Но старшина то ли сделал вид, то ли и правда не говорил ни по-русски, ни по-английски. Он что-то выкрикнул на тарабарском неизвестном языке и устранился от беседы.

Врагов пока Роман Акакьевич не заметил.

Зато обратил внимание на горстку корреспондентов и журналистов, собирающуюся внизу напротив выхода из зоны прилёта. Они суетились, переговаривались, настраивали аппаратуру и бросали по сторонам хищнические взгляды.

«Этих ещё не хватало!» — подумал он и ушёл вглубь балкона. Ему не хотелось, чтобы пресса заметила его в аэропорту.

Вся свита господина Дюна расположилась в ресторане на втором этаже огромного здания. Она в молчаливом недоумении сидела на удобных диванах вокруг большого и низкого стола и потягивала через трубочки разные напитки.

Роман Акакьевич кивнул человеку в строгом сером костюме, открывшему ему дверь в ресторан. Тот кивнул в ответ.

Господин Дюн прошёл к озабоченной нежданными хлопотами компании и сел посреди неё в кресло. Пододвинул к себе высокий стакан с намешанным зелёно-розовым коктейлем, оглядел всех и спросил:

— Все готовы?! Самолёт садится через час, аэропорт наполнен нашими…эээ…представителями! Так что волноваться нечего!

В ответ все отмолчались! Мазок кивнул, Ольга Сергеевна, сидевшая с прямой, как у балерины, спиной, кинула недоверчиво взгляд на шефа и тут же опустила глаза вниз.

Роман Акакьевич прислонился к разноцветной трубке, торчащей из коктейля, и с удовлетворением сделал глоток пенящейся жидкости с пузырьками. Сидящие углубились дальше в свои мобильники, с тоской ожидая неизвестное будущее.

Все, кроме Толика, который уставился на экран огромного монитора, висящего на противоположной стене. Там, под красивую спокойную музыку, сменялись пейзажи разных географических мест.

Сейчас он видел, как камера взмывает вверх над заснеженной равниной, над лесами и перелесками, где деревья все в снегу. В холодном небе светило уходящее из дня на ночной покой солнце, как будто бы замершее вдали посреди серо-синих невысоких то ли гор, то ли сопок.

Две маленькие тёмные фигурки смешно махали руками на белой равнине. Они пробирались по цепочке следов, разрезавшую огромную снежную поверхность.

Через пару секунд двое исчезли из картинки. Куда продирались маленькие человечки сквозь толщу снега, Анатолий не успел уследить.

Возможно, это были рыбаки, так как в экран вползло тёмное пятно на белом ровном цвете. Лёд выветрился в перемётных полосах от ветра и значит, эта ровная поверхность была верхом то ли реки, то ли озера. Затерянного, дикого и не дающемуся в человеческий оборот.

Толян удивился от зависти этим двум неизвестным, с таким трудом, бредущим к источнику своей маленькой радости. Зачем им столько физических усилий по преодолению всеобщей заснеженности?

Всё- таки рыбаки, народ странный и упрямый, привыкший к нелепому ожиданию наедине с дикой стихией.

Анатолий оторвался от огромного экрана. Окинул украдкой глазами окружавшую его компанию.

Он решил, что все люди за столом несчастны. Несчастны от того, что делали не то, что хотели, и жили не так, как хотели!