Четвёртую ипостась он себе не приписывал, но, кажется, её ощущал! Некий надлом от существования в первых трёх!

Но иной жизни он себе не мыслил, не хотел и даже побаивался.

Его поколение, вышедшее из исторических перемен, помимо воли, ума и младой ярости, имело одну отличительную черту: оно никогда не отягощало себя особыми принципами. Затем стало и вовсе беспринципным!

Из множества лозунгов, выведенных историей цивилизации, один был принят ими безусловно — получение денег! И следовали они этому с удивительной степенью преданности и извращённости, которую ещё предстоит разобрать и описать удивлённым потомкам.

Роман Акакьевич не был просто влюблён в процесс зарабатывания, он им жил! Денег у него было много, чрезвычайно много! Но господина Дюна больше ничто другое не занимало!

Остальные былые привязанности и юношеские охоты со временем исчезли. Они не могли дать такого эффекта, как стометровая яхта, притаившаяся в тиши Антибских бухт и пирсов.

Ну в самом деле, разве такого можно было достичь, занимаясь «исследованием колебаний ракет методом конечных элементов». Времена переменились! Люди переменились! Но как оказалось, не все!

«Давно, усталый раб, замыслил я побег…» — завертелась фраза в голове не слишком трезвого Романа.

«Интересно, откуда это!» — продолжил он мыслить. Вздохнул и взглянул на Анатолия Ненасытного. Тот молчал оттого, что смотрел своим долгим взглядом с ожиданием на неоконченную бутылку коньяка.

— Давно, усталый раб, замыслил я побег… — хрипло произнёс Роман Акакьевич. Собственных слов в этой длинной ночи у олигарха уже не осталось. Толик покачнулся и таким же хриплым голосом подхватил предложение старого товарища:

— Предполагаем жить, и глядь — как раз — умрём. На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Роман Акакьевич улыбнулся, положил руку на стол, опёрся на локоть и наклонился к Анатолию:

— А ведь тебя предпочла Светка Паутова, Толян. Тебя, не меня, а тебя. Хотя я её больше любил, ну или как это сейчас называется…!

Он плеснул себе в стакан светло-коричневой жидкости из бутылки. Пододвинул его поближе, но не поднял и не опрокинул в себя.

Толик должен был как-то отреагировать на всплывшую из глубин к поверхности души своего бывшего матёрого дружка юношескую обиду. Но Толян поднял огромные глаза и бесстрастно отвечал:

— Не помню, брат Рома. Ей-богу не помню. Моя жизнь — это входящие и уходящие иллюзии. Помню чей-то смех, блеск глаз, мечты о будущем… А кто смеялся и кто им радовался — не помню.

— Моё счастье — оно вот здесь и сейчас. Вот ты появился, как снег на голову, мы сидим, разговариваем, выпиваем, и я счастлив, по-настоящему…

Толик пододвинул коньяк к себе и тоже налил немного в свой стакан.

— Но должны же быть какие-то планы на жизнь. Сегодня сделаю то-то и то-то, чтобы завтра получить что-то и употребить это как-то, — ответил олигарх, пристально разглядывая стакан с коньяком.

— Я твёрдо знаю одно, Рома! Я дождусь, когда ты исчезнешь снова из моей жизни, и вернусь в две комнаты на верхнем этаже барака со старым холодильником на кухне.

— Там в морозилке меня ждут недопитые сто грамм, я их употреблю, лягу спать и приходить в себя. И я счастлив от такой своей перспективы.

— Получается, твоё счастье не совпадает с моим. У тебя — это радость от мгновений, что вокруг тебя. У меня же — это строить планы и наблюдать, выполняются они или нет.

— А ты что, сейчас несчастлив?

— Я спокоен. Но только относительно. То, что я здесь — это не моё счастье. Встреча с тобой — хороший знак, не более того.

Толян неторопливо выцедил из своего стакана, поставил его на стол, облизал губы и торжественно произнёс:

— Я счастлив оттого, что уверен в наличии следующего момента своей биографии, а значит, и в самой моей жизни. Только в отличие от тебя моё счастие не распространяется на сколь-нибудь значимый период, а так, на денёк-другой. Я богат моим коротким счастьем, а ты богат своим длинным.

И он мелко и почти беззвучно засмеялся, потом закашлялся, после чего проговорил:

— Если вдруг происходит что-то неожиданное — я всегда рад. В этом есть какая-то свобода… Может быть, настоящее счастье — просто жизнь. Такая, какая она у тебя есть, извини за банальщину.

— Наша с тобой разница в том, что я меняю жизнь, а не принимаю её. И потому, может быть, не так счастлив, как ты. На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Толик расширил глаза, придвинулся к другу и громко зашептал:

— Что такое? Как же ты попал сюда, в этот забытый богом аэропорт? Неужели ты нарочно изменил свою жизнь, чтобы попасть сюда? Это только иллюзия, твоя иллюзия.

Ты умеешь управляться с людьми, играющими с тобой в одну игру. Мир и жизнь здесь ни при чём. У тебя твоя игра, у меня моя. У тебя игрушки большие и прикольные, у меня поменьше, но мои мне подходят и радуют меня.

Роман Акакьевич задумался, затем поднял руки вверх и потянулся. Он обвёл глазами всю полутёмную комнату и поразился, до чего это всё похоже на их студенческие посиделки.

Разорванная полусветом-полутенью на части комната, наполненная разными спящими людьми. Неубранный стол с остатками еды и два недремлющих друга, выпивающие и разговаривающие под шум непогоды за окнами.

Толян был уже достаточно навеселе. Впрочем, и в былые годы он хмелел быстрее Романа, но и отходил легче. Поутру был более свеж, чем непотопляемый в употреблении разных крепких и не очень спиртовых напитков Роман Акакьевич.

— Да, Толик, а ведь жизнь уже прошла, — для поддержания разговора отметил вслух Дюн, ища чем бы заесть следующий глоток коньяка.

— Счастливчик, твоя уже прошла. А моя ещё и не начиналась, — и Толик снова затрясся в икающем и булькающем смехе.

Смеялся он забавно: тело начинало мелко подрагивать, из усов и бороды исходили эти смешные звуки. Но выражение огромных лучистых глаз совершенно не менялось.

«За эти глаза Светка его и выбрала!» — опять выскочила мелкая, ничтожная, но всё же ядовитая мыслишка в голову Романа Акакьевича.

«Что мне с того, прошло уже столько лет, и где сейчас эта Светка!» Роман нашёл закуску на столе в виде шоколадной конфеты, обёрнутой в скрученную разноцветную бумажку. Толик потянулся за бутылкой.

Упало что-то тяжёлое. Затем произошла какая-то возня, шорохи, потом всё стихло.

Охранник у двери лежал уже на полу с закрытыми глазами, подложив ладони под крупную голову, и крепко спал. В мёртвой утренней тишине неожиданно громко и не очень мерно зазвучали бульканья от наполняемого Толиком стакана. Роман отметил их ускорение, видимо, от наклона бутылки.

— Звуки, звуки, — недовольно протянул Роман Акакьевич.

Ему захотелось пройтись, размять ноги и тело, выйти на морозный воздух и освежиться там. Пройтись по ветру, считая шаги, и переварить череду последних необыкновенных событий, подкинутых ему неожиданной посадкой самолёта.

Он пронаблюдал за кадыком Анатолия, мерно двигающимся вслед мощным глоткам из стакана, потом кашлянул и поднялся в решимости покинуть на некоторое время комнату.

— Ты куда? — произнёс Толик, вытер рукавом выцветшей толстовки рот и поднял свои удивительные глаза на Романа.

— Пойду, пройдусь! — вяло ответил ему его бывший приятель, двигая круглое тело над противоположной стороной стола.

— Ладно! — кивнул Толик, — пойдём покурим!

Он тоже встал, качнулся и пополз вдоль другого края, стараясь не двигать и не шуметь стульями.

У двери они упёрлись в огромное тело крепко спящего охранника Виталия.

— Уволить, что ли? — равнодушно проговорил Роман Акакьевич и, перешагнув через Вита, открыл дверь.

— Да бог с ним. Пусть спит. Никто здесь не украдёт тебя, не побьёт и не станет палить в тебя. Кому ты тут нужен?! — Толян окинул взглядом помещение, кровати и спящих на них людей и повернулся к двери.

Они вышли друг за другом из комнаты и пошли по огромному и мёртвому от пустоты зданию аэропорта к выходной двери.