Голос профессора стал совсем тихим, едва слышным.

— Мои руки… это выглядело жутко, потому что они за какие-то секунды превратились в пучок щупалец, но в то же мгновение я вдруг понял, что смотрю на свои руки с высоты в метр, не меньше, — профессор запнулся. — Что-то произошло не только с руками, с головой тоже, понимаете? Я не знаю, что, это я не сумел понять, но что-то случилось. Что-то страшное. Боль… меня словно целиком окунули в кипяток. Кажется, я кричал, но точно не помню. И через несколько мгновений всё вдруг кончилось. Сразу. Полностью. Боль пропала, руки стали сами собой, и я услышал, что меня зовёт жена. Ну, то есть не зовёт, она кричала нечто другое.

— И что же? — спросил Скрипач.

— Змеи, Дима, откуда змеи, что случилось, — шепотом ответил профессор. — Она успела увидеть на какое-то мгновение ту существо, которым я стал. Чудовище, вот что она сказала позже. Я был чудовищем, со змеями вместо рук и головы. В спальне было темно, она различила совсем немного, но этого ей хватило.

— Вы до сих пор вместе? — Ит нахмурился.

— Конечно, нет, — покачал головой профессор.

— Это было её решение? — спросил Скрипач.

— На этом настоял я, — Бураго отвернулся. — Съехал, оставив квартиру жене и дочери. Но это позже, примерно через год. Потому что уже утром после той ночи я оказался в аду. Как только заработала связь, и включился модуль, мы вызвали медиков. И… меня забрали.

— Профессор, одну секунду, — попросил Ит. — Давайте проясним кое-что. Вы осознаете степень риска, беседуя с нами на подобные темы? Почему вы так уверены в том, что мы…

— Что вы не сдадите меня, после того, как выйдете отсюда? — профессор усмехнулся. — Я ни в чём не уверен. Вообще ни в чём, и в первую очередь — в самом себе. Я осознаю, пусть и не полностью, что я теперь такое, и единственное, что меня волнует — это спасение Софьи. Эту программу, да будет вам известно, создал я сам, и я же включил туда Софью, с единственной целью: легально отправить её вовне. Её проверяли год, поскольку она моя дочь, попасть в программу для неё было делом гораздо более сложным, чем для кого бы то ни было, но она сумела. И… я прошу вас…

— Мы услышали вашу просьбу, и постараемся её выполнить, — сказал Ит. — Вы могли бы и не просить, наш визит не был запланирован, и мы толком сейчас ничего не решаем. Софья окажется в Санкт-Рене в любом случае.

— Вы можете проследить за ней, — голос Бураго стал умоляющим. — Посодействовать, попросить. Что угодно! Только чтобы она осталась там, чтобы она не вернулась.

— Вас так сильно напугало то, что произошло с вами? — спросил Скрипач. — Вы считаете, что это опасно? Нам говорили нечто совсем иное.

Профессор Бураго рассмеялся — дерганный, нервный смех, больше напоминающий кашель.

— Вы серьезно? — спросил он, отсмеявшись. — Человек превращается, пусть и на несколько секунд, в натуральное чудище, которое, ко всему прочему, себя контролирует лишь частично, если контролирует вообще — и вы считаете, что это безопасно? Абсурд. Впрочем, о чём я. Они тоже считают нас опасными, и небезосновательно. Послушайте, что происходило дальше. Они приехали, мы с женой расскажи, что произошло, и они… они меня забрали. Мне было сказано, что мне сделают успокоительное, и отвезут в больницу, на обследование. По дороге мне стало нехорошо, я уснул, и проснулся в одиночной камере.

— Они вас похитили? — спросил Скрипач.

— Я бы так не сказал, — покачал головой Бураго. — Изолировали. Как было сказано, для моего же блага. Четыре месяца в камере, без выхода на улицу, без связи с родными. Бесконечные обследования, беседы… хотя какие беседы, это были самые настоящие допросы… сканирование, проверки, наблюдение. Не знаю, как я не сошел с ума от осознания происходящего. Для меня всё это было невообразимо, невозможно! Я, никогда не нарушавший закон, оказался в положении преступника, отщепенца. Разумеется, я постарался взять себя в руки, я понимал, что их действия продиктованы, в первую очередь, страхом, но я точно не заслужил такого обращения. Впрочем, — он помедлил, — впрочем, через некоторое время всё стало меняться. Сперва я оказался в одной камере с ещё двумя такими же бедолагами, которых к тому моменту стали уже называть преобрами, потом режим стал легче, а ещё через два месяца нас отправили по домам. Нас наблюдают, раз в декаду к нам приезжают специалисты, но большую часть ограничений они сняли, и даже позволили работать.

— То есть они ничего не нашли? — спросил Ит.

— Верно. Они очень тщательно искали, и ничего не нашли, — подтвердил Бураго. — Самое удивительное, что временное преобразование, которому мы подвергаемся, не оставляет никаких следов. Словно его и не было. Но… я так не считаю.

— Почему? — нахмурился Скрипач. — Если исследования ничего не показали, возможно, всё так и есть?

— Невозможно, — покачал головой профессор. — Впрочем, сейчас нет времени это обсуждать. Просто знайте: здесь, на Апрее, вам никто и никогда не скажет правду. Ни о преобрах, ни о том, что происходит. Вы ещё не поняли, верно?

— Что именно мы должны были понять? — спросил Ит.

— Там, наверху, сидят такие же, как я, — горько усмехнулся профессор. — И они сделают всё, чтобы себя не выдать. Они выпустили меня, и мне подобных, лишь для того, чтобы ускорить процесс. Чем быстрее все тут станут… ну, вот такими, тем быстрее они сами окажутся в безопасности. Умоляю вас, спасите дочь, — он прижал руки к груди. — Только дочь, ни о чём больше я вас не прошу…

Абсурд, подумалось Иту в этот момент. Театральная постановка. Бред. Дикость. Но — это всё происходит на самом деле, и этот человек сейчас не лжёт. То есть не человек, порождение Тлена, но — его слова правдивы, и его задача более чем проста. Он интуитивно ощущает, что происходит нечто страшное, он осознает своё бессилие, и пытается спасти своего ребенка, единственное существо, которое для него дорого и важно.

— Когда вы узнали о том, что мы прибудем сюда? — спросил Ит.

— Чуть больше месяца назад, — ответил Бураго. — Узнал, посмотрел информацию о вас, и приложил немало усилий, чтобы организовать эту встречу.

— Профессор, как вы считаете, преобры являются людьми, или уже нет? — напрямую спросил Скрипач.

— Думаю, нет, — покачал головой профессор. — Мы не люди. Мы что-то иное, притворяющееся людьми, но не люди. Я порой ощущаю… странное чувство, словно тело не принадлежит мне, словно сознание отделено от него, будто бы тело — это некий отдельный от меня объект. Некоторые преобры рассказывали что-то подобное во время встреч. Мы не знаем, что мы такое. И мы не знаем, для чего нас интегрировали в общество. Возможно, чтобы мы инициировали других. Непонятно, как это работает, но преобров становится всё больше. Теперь нас иногда называют пре-люди. Да, да, меня тоже очень смешит эта приставка «пре», — он покачал головой. — Но я не хочу, чтобы Софья… чтобы она стала тоже… вот этим. Ни один человек, находясь в своём уме, не пожелает своему ребенку такой судьбы.

— Мы понимаем вас, — тихо произнес Скрипач. — У нас тоже есть дети. И, возможно, если бы мы оказались в подобной ситуации, поступили бы так же, как вы. Не смотря на риск и страх. Может быть, вы не считаете себя человеком, но мы сейчас видим именно человека, который в отчаянии.

— Так и есть, — кивнул Ит. — Профессор, у нас осталось мало времени. У вас будут ещё какие-то просьбы?

— Ваш конклав, Санкт-Рена, имеет здесь представительство. Его лучше отозвать, — ответил Бураго. — И как можно быстрее. У меня нет доказательств, но, если судить по косвенным признакам, недалек тот день, когда ситуация выйдет из-под контроля.

— Что вы имеете в виду? — спросил Ит.

— Благостная картинка, которую вам сейчас нарисовали, перестанет быть таковой, — тихо сказал профессор. — Знаете, это глубинное этическое изменение…

Скрипач с тревогой глянул на Ита.

— Это слом, поймите. Нельзя считать то, что чуждо человеку, равным и безопасным для человека, или самим человеком, — совсем уже беззвучно произнёс Бураго. — Я сейчас — гадюка, которую сунули в корзину с цыплятами. Пока что я по какой-то непонятной причине не проявляю своё естество, но, боюсь, гадюка внутри меня однажды вспомнит, что она гадюка, и тогда цыплят в корзине может заметно поубавиться. Сказать, что я был удивлен, когда меня отправили домой — это не сказать ничего. Нас нельзя было отпускать. Нельзя было возвращать в общество. Делать равными. Нас, таких, как я, нужно было держать под замком до самого конца, а они… — он покачал головой. — Они сделали то, что сделали. По сути, меня вынудили вернуться. Меня убеждали в том, что я не представляю опасности или угрозы, что я полезен для общества, что я нужен и важен. Только сейчас, спустя два с лишним года, я понимаю, что это делали такие же, как я сам. Но я этого тогда не знал. Простите, можно задать вопрос?