Лезвие со звоном ударило в золотистую поверхность, и я почувствовал, как по сети щита, связывающей меня с призрачными копиями у моих бойцов, побежала волна нагрузки.

В тот же миг я, не прекращая движения, выбросил левую руку назад, выпустив луч маны, пронизанной грубыми нитями мировой ауры.

Атакующий Предание, не ожидая контратаки, едва успел отклониться. Луч прошел в сантиметре от его шлема, но волновой эффект от близкого разряда тяжёлой энергии всё равно заставил его на мгновение замереть, нарушив маскировку.

Этого мгновения хватило Фальготу. Он вскинул двуручный молот, артефакт Предания, с навершием в виде свирепой горгульи. Молот загудел, вбирая ману, и Фальгот, рванувшись вперед, обрушил его на треугольный барьер, заставляя его померкнуть.

Тут же Дакен совершил короткий, резкий рывок. Он прошёл сквозь пространство, используя какую-то свою технику телепортации или сверхскоростного перемещения, и оказался прямо перед одним из торговцев.

Его рука, обернутая в артефактную перчатку с шипами, с хрустом сомкнулась на горле несчастного. Тот захрипел, затрепыхался.

— Шахтёров живьём! — рявкнул Дакен, обращаясь к нам.

Бой, однако, не был закончен. Атакующий Предание, оправившись от моего воздействия, снова пошёл в наступление, но теперь его целью стал Фальгот, как самый «громкий» и очевидный источник угрозы.

Впрочем, затягивать я не собирался, сходу налетев на него с саблей уровня Предания наперевес и, пока Дакен был занят защитником, против которого прекрасно справлялся, даже держа в руке торговца, вдвоем с Фальготом мы быстро расправились со своим противнком.

Второй охранник, видя, что его напарник повержен, предпринял попытку сбежать. Он рванул к тоннелю на выход, но я был быстрее. Вложив ману с мировой аурой в свои «Прогулки», я нагнал его и сбил на пол пещеры. Там повязать его втроем было уже совсем несложно.

Дакен окинул взглядом поле недолгого боя. Он подошел к главарю шахтёров и без лишних слов пнул его в бок так, что тот заскулил.

— Крысы. Вы все — трусливые, жадные крысы. — Его голос был тихим и от этого ещё более страшным. Он посмотрел на оглушённых торговцев, на поверженных охранников. — Мне нужны имена их покровителей, чтобы передать в «Око». А потом… — он обвёл взглядом шахтёров, — показательная казнь. Чтобы все видели, что бывает с теми, кто крадёт у меня.

Именно тогда я вмешался.

— Убить их слишком просто, — сказал я, делая шаг вперед. Дакен медленно повернул ко мне голову. В его взгляде читалось: «Опять твои выкрутасы?» — У меня есть иное предложение. Тоже публичная, но не казнь, а пытка. Так будет эффективнее.

Месяц назад Дакен, может быть, и не согласился бы, но за то время, что меня не было, показатели неуклонно превышали средние за прошлые периоды, так что, как бы ему ни были непонятны мои методы, подумав какое-то время, он кратко кивнул.

###

На следующее утро основной тоннель драгоценного рудника был тих, несмотря на то, что все шахтеры были тут, а не в штреках. Воздух был густым от ожидания и немого ужаса.

Посередине расчищенного пространства, на холодном, пыльном камне, стояли на коленях тринадцать фигур. Девять шахтеров из группы Клира, двое торговцев и двое телохранителей. На всех были надеты балахоны из мешковины и тяжелые наручники, блокирующие ману.

Я стоял перед этой шеренгой, медленно прохаживаясь из конца в конец. В правой руке, опущенной вдоль бедра, я держал кинжал «Сотня порезов».

За моей спиной, в нескольких шагах, расположился Дакен. Он сидел на принесенном для него простом деревянном табурете, откинувшись назад, скрестив руки на груди. Рядом с ним стоял Фальгот.

Тишина стала давящей, физически ощутимой. Я остановился по центру, повернулся лицом к толпе шахтеров, а затем медленно обвел взглядом коленопреклоненные фигуры.

— Вы видите перед собой предателей. Они украли не просто руду. Они украли вашу безопасность. Они рисковали стабильностью этого места. Они думали о своей выгоде, плюя на ваши интересы. Они спрятались за клятвами и круговой порукой, думая, что это спасет их от справедливости.

Это была важная часть спектакля — обоснование. Не просто «они украли», а «они украли у вас». Я превращал их из пассивных зрителей в мнимых потерпевших, чью обиду я сейчас буду якобы отстаивать.

— Они поставили под удар всех. И за это, — я поднял кинжал, чтобы все его увидели, — полагается не просто наказание. Полагается возмездие. Чтобы каждый, кто поднимет взгляд на чужую долю, вспомнил этот день и отшатнулся.

С этими словами я подошел к первому в шеренге — самому молодому из шахтеров. Его глаза были залиты слезами, он трясся мелкой дрожью.

Внутри меня всё сжималось в холодный, твердый комок отвращения. Это было грязно. Отвратительно для меня. Но альтернатива — это Дакен. И для Дакена «разобраться» означало убить.

Моя пытка, какой бы отвратительной она ни была, оставляла им жизнь. Это был мой расчёт, моя граница в этом море дерьма.

Я приложил лезвие к его щеке. Холод металла заставил парня вздрогнуть и зажмуриться.

— За кражу, — объявил я для всех и провел лезвием.

Резал я не глубоко. Совсем поверхностно. Но артефакт сработал мгновенно. Парень взвыл, его тело затряслось, изогнулось, но наручники и моя вторая рука, удерживающая его за плечо, не давали упасть.

Я, как и раньше, направил тонкую струйку мировой ауры в точку разреза, создавая буфер. Я не мог убрать боль полностью — спектакль требовал страданий. Но я снижал её до уровня, достаточного для сохранения рассудка.

Его крики эхом раскатились по тоннелю. В толпе шахтеров кто-то сдержанно охнул, кто-то отвернулся. Я выдержал паузу, дав первому воплю стихнуть в рыдания и хрипы, а затем перешел ко второму.

Так я двигался по шеренге. Каждому — свой объявленный «грех». «За пособничество». «За хранение краденого». «За ложные клятвы». Каждому — один-два неглубоких пореза.

Когда очередь дошла до самого Клира, я задержался подольше. Его лицо было искажено не страхом, а ненавистью и бессильной яростью.

— За организацию, за разложение других, за вызов, — произнес я и сделал три быстрых, точных движения: порез на скуле, на губе, на веке.

Он зарычал, стиснув зубы, но его тело все равно билось в неконтролируемых спазмах, а из глаз полились слезы, смешанные с кровью. Даже его железная воля не могла ничего противопоставить артефакту.

Потом были охранники-предания. С ними было сложнее. Их тела, укрепленные годами тренировок и высокой концентрацией маны, даже под подавляющими наручниками инстинктивно сопротивлялись.

Боль от кинжала, даже без ослабления мировой аурой, была для них тоже очень сильной, но их крики были не истеричными, а полными ярости и унижения. Это было частью послания: здесь, в этом руднике, ранг не имеет значения перед лицом наказания.

Потом я вернулся в начало и пошел на второй круг. Процесс растянулся на несколько часов.

Я не торопился. Делал паузы между «актами», давая крикам утихнуть, чтобы следующий вопль прозвучал на фоне тягостной тишины еще пронзительнее. Я монотонно повторял обвинения, иногда обращаясь к толпе, спрашивая: «Вы видите? Вы запоминаете?».

Это был отлаженный, методичный ритуал унижения и боли. И всё это время на моем лице была маска. Маска человека, которому это если и не нравится, то как минимум абсолютно безразлично. Я смотрел на дергающиеся тела пустым, оценивающим взглядом ремесленника, проверяющего качество своей работы.

Внутри же меня тошнило. Каждый новый крик отзывался глухим, гадливым эхом где-то под ребрами. Я ненавидел каждую секунду этого представления.

Но я помнил про альтернативу — про довольную, хищную ухмылку Дакена, наблюдающего сзади. И я продолжал.

Когда последний из охранников, получив неглубокий порез по ключице, свалился набок, приглушённо хрипя, я опустил залитый кровью и потом кинжал.

Обернулся к Дакену. Он медленно поднялся с табурета и сделал несколько шагов вперед. Его взгляд скользнул по корчащимся на полу фигурам, затем по бледным лицам шахтеров у стен.