Я был абсолютно уверен, что попечительница ничего не заметила. От нее не исходило и намека на владение мировой аурой. Даже если бы она была Эпосом, такое на самом деле было вполне нормально. Так что для нее манипуляция была бы невидима.

Но Далия… Мне казалось, что она все поняла. Не благодаря каким-то особым способностям, а просто благодаря проницательности. Она видела мою настойчивость, видела мой внезапный переход от яростного спора к галантному жесту.

И она ничего не сказала. Более того, она подмигнула, выражая свое одобрение и причастность к моей афере. Эта мысль заставила меня довольно усмехнуться, когда мы влетели в ворота поместья Шейларон.

Я прошел в свои покои, запер дверь на все засовы и, наконец, достал из кармана фигурку. Медведь в нелепом платье лежал на моей ладони, холодный и безжизненный, но для моих глаз он пылал таким чистым, неслыханным светом, что все остальные сокровища блекли.

— Ну что же — пробормотал я, сосредоточившись и мысленно призывая Маску. — Мое!

Я смотрел на фигурку, ожидая знакомого чувства поглощения, того самого, когда граница между предметом и моей плотью растворяется.

Но ничего не произошло.

Я нахмурился, усилил концентрацию. Ответом была лишь глухая, непроницаемая стена. Маска не реагировала.

Более того, у меня возникло странное понимание: у нее попросту не было полномочий на поглощение медведя. Как будто я пытался заставить простого солдата подписать императорский указ. Это было выше ее уровня доступа.

Я оторопело уставился на безделушку. За все время моего сосуществования с Маской Золотого Демона она никогда не отказывалась поглотить что-либо ценное. Она была ненасытна.

А теперь… это? Удивление было оглушительным, но странным образом, без сожаления. Если эта вещь была настолько особенной, что даже Маска не могла ее ассимилировать, значит, она хранила в себе нечто куда большее, чем просто энергию.

— Ладно, — вздохнул я, аккуратно положив медведя в потайной ящик своего стола. — Подождем. Твое время еще придет.

Следующей на очереди была груда ящиков и сундуков, которые успели доставить из Базара — те самые горы антиквариата, купленные за три миллиарда. С ними, по крайней мере, все было понятно.

Я подошел к первому ящику, вынул потрескавшуюся вазу, ощутил ее слабый, но верный зов и на сей раз без всяких помех почувствовал, как Маска просыпается и с жадность заглатывает реликвию. Процесс пошел.

Последние несколько часов прошли в монотонном, почти ритуальном процессе поглощения. Я открывал ящик за ящиком, вынимая потрескавшиеся вазы, почерневшие от времени металлические безделушки, рассыпающиеся в прах свитки и прочий хлам, в котором лишь мои золотые глаза видели тусклое сияние скрытой ценности.

Каждый предмет я брал в руки, ощущая его вес и текстуру — шероховатость керамики, холодную гладь металла, хрупкость древнего пергамента. Затем следовал мысленный приказ.

Маска отзывалась немедленно, и предмет окутывался едва видимым золотистым маревом, прежде чем раствориться в моих ладонях.

Когда последняя расписная тарелка с изображением странных крылатых существ растаяла у меня в пальцах, я закрыл глаза, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Эквивалент сорока миллиардов пурпура.

Но когда я мысленно коснулся того спящего места в глубине сознания, где пребывала истинная сущность Маски, меня ждало холодное осознание: до пробуждения оставалось еще около двух третей пути. Мне нужно было почти втрое больше.

Я разжал ладонь, в которой только что был предмет, и посмотрел на пустоту. Досада? Была, куда без нее. Но тратить силы на бессмысленное раздражение — роскошь, которую я не мог себе позволить. Значит, этот вопрос откладывался. Снова.

Я отряхнул руки, словно стряхивая невидимую пыль, и дернул шнурок звонка. Почти мгновенно в дверь постучали.

— Войдите.

В кабинет вошел молодой слуга в ливрее дома Шейларон.

— Распорядитесь, чтобы ко мне направили парикмахера и портного, — сказал я, не глядя на него. — Немедленно. И чтобы портной захватил образцы парадной формы маркизата.

— Слушаюсь, господин фон Шейларон.

Он исчез так же бесшумно, как и появился. Я остался стоять у окна, глядя на залитые солнцем сады резиденции. Предстоящая церемония была очередной необходимостью, еще одним шагом в поддержании маскировки. Но даже в этой рутине следовало выглядеть безупречно.

Час спустя парикмахер, щуплый мужчина с нервными пальцами, тщательно обрабатывал мои волосы, укладывая каждую прядь в идеальном соответствии с последней придворной модой. От него пахло одеколоном и помадой.

— Волосы густые, хорошо поддаются укладке, — бормотал он, работая гребнем и ножницами. — Если позволите, я добавлю чуть больше объема на висках, это придаст лицу больше аристократизма.

— Делайте как должно, — сухо ответил я, глядя в стену перед собой.

Параллельно портной, полный мужчина с наперстком на большом пальце, снимал мерки, ворча себе под нос.

— Плечи шире, чем у молодого маркиза в последний визит, — заметил он, обматывая сантиметром мою грудную клетку. — Придется немного расширить выкройку в плечевом поясе. Ничего, справимся.

Я терпел их манипуляции, мысленно перебирая возможные сценарии сегодняшнего события. Главное — не выделяться, не допустить оплошности. Быть серой, идеально отутюженной картой в этой большой игре.

К утру я стоял перед высоким зеркалом в своей приемной. Отражение смотрело на меня глазами Гильома — гладко выбритое лицо, волосы, уложенные с геометрической точностью, новая парадная форма маркизата Шейларон.

Темно-синий мундир с серебряными аксельбантами и сложным шитьем на обшлагах и вороте, идеально сидящие темно-серые брюки с лампасами, сапоги из черной кожи, начищенные до ослепительного блеска. Костюм сидел безупречно, не стесняя движений. Я был готов.

Специальный кортеж — закрытая карета с гербом маркизата, в сопровождении эскорта из четырех всадников в такой же парадной форме — доставил меня к императорскому дворцу.

Меня провели не через главный вход, а через боковой портал, затем по бесконечным, устланным густыми коврами коридорам. Воздух здесь был густым и неподвижным, пахнущим старым деревом.

Церемонию проводили не в Тронном зале, а в Зеркальной галерее. Но и ее масштабы впечатляли: гигантские арки, уходящие ввысь своды, стены, сплошь покрытые высокими зеркалами в массивных золоченых рамах, в которых бесконечно множились фигуры собравшихся придворных.

Их приглушенный шепот, похожий на отдаленный шум прибоя, заполнял собой все пространство, смешиваясь с тихой музыкой где-то вдалеке.

Ко мне подошел мажордом — сухопарый мужчина с бесстрастным, высеченным из камня лицом. Его темный камзол был безупречен.

— Господин фон Шейларон, — его голос был тихим, но идеально разборчивым, без единой лишней эмоции. — Вы выйдете после третьего удара гонга. Пройдете по центральному проходу до золотого круга, инкрустированного в пол. Остановитесь в двух шагах от Его Высочества. Склоните голову. Выслушаете речь.

Он сделал крошечную паузу, чтобы убедиться, что я усвоил.

— После слов «и в знак признания заслуг» вы сделаете один шаг вперед, преклоните колено и склоните голову ниже. Его Высочество возложит орден на вашу шею. Вы произнесете: «Служу Империи и трону». Поднимитесь. Сделайте два шага назад. Вопросы?

Я едва уловил его взгляд, скользнувший по моей форме, проверяющий каждую деталь.

— Никаких, — ответил я, чувствуя, как углы моих губ сами собой пытаются сложиться в усмешку. Эта выверенная до миллиметра хореография была одновременно и смешна, и совершенна.

Я остался ждать у массивных двустворчатых дверей из темного, почти черного дерева. Раздался первый удар гонга — низкий, вибрирующий звук, от которого зашевелились волоски на руках. Второй удар прозвучал громче, заставляя воздух сгуститься. Третий удар отозвался где-то в самой груди.

Двери передо мной бесшумно распахнулись, и на меня обрушился ослепительный свет сотен канделябров и пристальное внимание сотен пар глаз.