Я вздрогнул от охвативших меня ужаса, отвращения и злобы. Потом медленно, с трудом кивнул, глядя на холодную, давящую на ладонь металлическую карту.

— Так что эти деньги, — Гиринал снова нарушил тягостную тишину, его голос был ровным, но в нем слышалось лезвие, — это не только плата за спасение жизней. Это благодарность за то, что вы невольно избавили их семьи от такой… перспективы. От тени, которая могла бы жить в их стенах долгие годы.

Я сглотнул, заставляя горло работать и голос звучать ровно, без дрожи.

— Я… даже не предполагал, что все было настолько серьезно и продумано. Благодарю вас, командующий, за эту информацию и за оказанное доверие.

Гиринал еще раз, коротко и деловито кивнул, его миссия здесь была исчерпана. Без лишних слов, с той же прямой осанкой, он развернулся и вышел, оставив меня наедине с тяжелой картой в руке и еще более тяжелыми, давящими мыслями о том, на каком острие я балансировал и какую пропость едва избежал.

Дверь едва успела закрыться за Гириналом, как снова распахнулась — на этот раз без предупреждающего стука, резко и бесцеремонно. На пороге, заполняя собой весь проем, стоял маркиз Шейларон.

— Я знаю, зачем приходил Орсанваль, — начал он, опуская даже малейшую видимость светских приветствий. Его голос был ровным и безразличным. — Карта. Отдавай. Она принадлежит Гильому, а значит и мне, но никак не тебе.

Его тон был абсолютно бесстрастным, лишенным каких-либо эмоций. Это была не просьба и даже не ультиматум. Это был констатирующий приказ, произнесенный с настолько наглой, беспринципной уверенностью в своем праве на все, что тихо бурлящая во мне злость на Инолу в мгновение взорвалась настоящим вулканом ярости, направленной на маркиза.

Она поднялась из самой глубины, горячая и неконтролируемая, выжигая остатки холодного рассудка. Для этих людей, для этого маркиза, пурпур был просто цифрой на счету, средством для политических торгов и интриг.

Для меня же каждая монета из этой суммы была глотком воздуха для Маски, отсрочкой от мучительного конца, нитью, буквально связывающей меня с жизнью. Это был не просто ресурс. Это была сама моя жизнь, отлитая в холодный металл.

И я был готов зубами глотку перегрызть любому, кто посмел бы лишить меня этой жизни.

— Нет, — мое слово прозвучало тихо, но с такой свинцовой, окончательной твердостью, что брови маркиза дрогнули, а в его каменных глазах мелькнула искра неподдельного, почти оскорленного удивления. — Эти деньги заработал я. Своим умом и своей шкурой. Рискуя всем. Гильом тут ни при чем. Будь он на моем месте, его разум уже давно бы перемололи в фанатичную кашу, и вы бы сейчас имели идеального, промытого агента Церкви Чистоты прямо в своем доме, за своим столом.

Я сделал резкий шаг вперед, не отрывая от него взгляда, чувствуя, как холодный край карты впивается в ладонь.

— Я и так выполняю вашу сделку. Ту, на условия которой я не подписывался, а был втянут. Я уже чуть не погиб, прикрывая вашего драгоценного, настоящего наследника. И теперь вы хотите просто отобрать у меня то, что я заработал, рискуя единственной шеей, которая у меня есть?

Мой голос начал набирать громкость, срываясь на низкий, яростный шепот, полный накопленной горечи и злобы.

— Так вот что я вам скажу, маркиз. Если вы действительно намерены забрать эти деньги, то вам лучше убить меня прямо сейчас, на этом самом месте. Потому что если я останусь жив после этого, я найду способ, как раструбить на весь Роделион, что ваш блестящий, публичный Гильом — всего лишь подделка, самозванец. Что настоящий принц Амалиса прячется и усиленно тренируется, чтобы прорваться на Эпос, пока я, жалкая кукла, отвлекаю на себя все внимание и пули. Я уничтожу все ваши планы, все ваши хитросплетения, вложу палки в колеса каждой вашей интриги. Я сожгу ваш выстроенный театр дотла, вместе со всеми декорациями. Так что выбирайте. Или вы оставляете мне то, что я честно заработал, или вы заканчивайте это здесь и сейчас, пока я не стал для вас реальной проблемой. Третьего не дано.

Маркиз замер, и в его глазах мелькало неподдельное изумление, которое быстро сменилось ледяной, безудержной яростью. Он привык к беспрекословному повиновению, где его слово было законом, в том числе и от меня, смирно отправляющегося туда, куда он укажет и не говорящего ни слова поперек.

Мой внезапный бунт был для него как пощечина, публичное унижение.

— Ты забываешься, падаль! — его голос взвился под потолок гостиной, а в воздухе между нами заплясали первые, тяжелые и яркие искры концентрированной маны, пахнущие озоном и статикой. — Ты, что, забыл, с кем разговариваешь и кому обязаны самим фактом своего нынешнего существования⁈ Отдавай карту! СЕЙЧАС ЖЕ!

Он не просто требовал. Он давил, используя вес своего положения и ранга, подкрепляя это сконцентрированной магической мощью, обрушившейся на меня, стараясь сломить мою защиту, прижать к земле, заставить подчиниться одним лишь грубым проявлением авторитета и силы.

Но я не был его придворным или вассалом. И я был сильнее.

Его психическое и магическое давление натолкнулось на сплошную, непробиваемую стену. Сначала я просто держал оборону, и он, чувствуя это сопротивление, с яростью усилил натиск продавить, найти брешь в моей защите.

И тогда во мне что-то окончательно сорвалось с цепи. Вся накопленная за недели злость, вся усталость от необходимости притворяться и расхаживать по этим светским раутам, вся ярость от осознания, что меня пытаются нагло ограбить в прямом смысле слова, вырвалась наружу единым, сокрушительным порывом.

Я ответил ударом на удар, грубой силой на грубую силу.

Моя мана рванулась из меня, сметя его давление за секунду. Маркиз находился на Завязке Предания, как и я. Вот только в жизни он вряд ли по-настоящему сражался хотя бы десяток раз.

А моя мана была грубой, дикой, выкованной в сотнях реальных боев и недавно умноженной той самой, едва обретенной каплей мировой ауры. И объем моей мана-сети, неоднократно и болезненно расширявшейся помимо естественного роста через повышение стадий, через боль и риск, был попросту больше, чем у него. Гораздо, гораздо больше.

Воздух в комнате с оглушительным хлопком сжался, а затем взорвался наружу, сорвав со стола несколько свитков. Он ахнул, его глаза расширились от чистого шока и внезапной физической боли, когда моя мощь навалилась на него, заставив отшатнуться и вскрикнуть.

Он пошатнулся, его лицо побелело, как мел, и он непроизвольно, судорожно согнулся, едва не опускаясь на одно колено, упираясь рукой в стену для опоры. В его взгляде, полном недоумения, читался откровенный ужас.

Впрочем, это длилось всего одно мгновение. Потом все изменилось кардинально.

Давление, и мое, и маркиза, исчезло. Не просто рассеялось, а было беззвучно и абсолютно перекрыто.

Будто на нас обоих опустилась целая гора, придавив к полу саму возможность конфликта. Воздух стал густым, как расплавленный свинец, все звуки пропали, и свет в комнате померк, словно его поглотила внезапная тень.

В комнате будто из ниоткуда появился он. Старик в простых, но безупречно сработанных и потертых доспехах, которые казались естественным продолжением его тела. Он просто возник, заняв пространство в центре комнаты между нами, и одно его присутствие перевесило все, что было до этого.

От него исходила та самая, знакомая мне по последним дням вязкая субстанция — мировая аура и ее было больше, чем у Инолы и даже больше, чем у Шароны.

Вместе с давлением маны, которое я оказывал на маркиза, исчезла и сама возможность что-либо предпринять — двигаться, говорить, сопротивляться. Невидимая, но абсолютно материальная рука, сплетенная из его маны с примесью мировой ауры, сомкнулась вокруг моего горла, подняла меня в воздух и с силой прижала к ближайшей стене.

Я завис в полуметре от пола, беспомощно барахтаясь в пустоте, как щенок, взятый за шкирку. Моя собственная мана бушевала внутри, но не могла пробиться сквозь этот абсолютный, подавляющий все контроль.