Каждый день я занимался только одним: мировой аурой. Воздух в комнате гудел от концентрации невидимой энергии, пылинки застывали в странных паттернах. Я снова и снова, до изнеможения, воспроизводил то самое ощущение — тяжелую, вязкую, почти осязаемую субстанцию, подчиняющуюся воле.

Ситуация с Инолой, которая, как я узнал из краткого и сухого сообщения маркиза, сумела уйти от преследования, стала для меня живым и очень наглядным уроком. Осязаемым доказательством того, на что на самом деле способна мировая аура в умелых и безжалостных руках.

Мана была мечом. Мощным, универсальным, но все же — просто инструментом в руках воина. Мировая аура… она была самой тканью реальности, нитями, из которых соткано полотно мира. И тот, кто учился их чувствовать и ткать, получал власть над самим фундаментом мироздания.

Это осознание жгло меня изнутри, как раскаленный уголь, заставляя игнорировать накапливающуюся физическую усталость и давящую головную боль от постоянной, предельной концентрации. Я практиковал манипуляции ей, учился лучше чувствовать ее, вбирать и выпускать.

На седьмой день уединения, когда первые лучи рассвета только начинали золотить самые высокие шпили Руин Алого Ворона, я сидел скрестив ноги в центре своих покоев на прохладном каменном полу, полностью отрешившись от внешнего мира.

Я мысленно, снова и снова, следовал той технике контроля, что мне передала Шарона — тонкому, подобному плетению кружева, вплетению нитей мировой ауры в живую, пульсирующую сеть моей маны.

Это было сродни попытке вплести стальную, неподатливую проволоку в нежнейшую паутину. Мана инстинктивно сопротивлялась, ее привыкшая к собственной гибкости и текучести структура всеми силами отталкивала тяжелую, инертную субстанцию мировой ауры.

Сотни, тысячи раз за эту неделю я терпел полную неудачу. Мировая аура рассыпалась, не желая закрепляться, мана рвалась в месте контакта, вызывая резкую, пронизывающую боль, а моя голова раскалывалась от чудовищного напряжения, как будто ее сжимали в тисках.

Но я не останавливался, не позволял себе ни секунды слабости. Живое, обжигающее воспоминание о мощи Инолы, о том, как легко и непринужденно она манипулировала людьми и их сознанием, горело во мне, как раскаленная кочерга, подпитывая упрямство.

И вот, в предрассветный час, когда тени в комнате были самыми густыми, случилось нечто иное. Одна нить. Одна-единственная, невероятно тонкая, почти нематериальная нить мировой ауры, которую я вел с упорством, достойным лучшего применения, наконец не порвалась и не отскочила.

Она проскользнула в мельчайший, едва различимый энергетический канал моей мана-сети и… осталась там. Прилипла, закрепилась, словно вросла. Слилась с ним воедино. А потом, разделившись на тысячи совсем уж невесомых и неосязаемых прядок, начала расползаться по всем ветвям сети.

Это было ничтожно мало, смехотворно. Одна сотая процента от общего объема. Одна десятитысячная доля от всей моей маны. Капля в бездонном океане. Но эта единственная капля изменила абсолютно все.

Я сидел, затаив дыхание, боясь малейшим движением мысли спугнуть это хрупкое, невероятное равновесие. Но он никуда не девалось. И вскоре я понял, что это был успех.

Раньше мне было доступно лишь прямое манипулирование чистой, неразбавленной мировой аурой. Это было подобно попытке сдвинуть с места целую гору голыми руками — потенциально мощно, но невероятно медленно и трудоемко.

Но теперь у меня появился принципиально иной ключ. Я мог не тащить эту гору целиком. Я мог подмешать ее крупицу, ее самую суть, к тому песку, из которого состояла моя родная мана.

И в тот самый миг, когда два принципиально разных вида энергии окончательно коснулись и переплелись, произошло чудо.

Та самая, знакомая до боли мана, которую я использовал всю свою сознательную жизнь, вдруг преобразилась. Она не просто стала сильнее или ярче. Она изменила саму свою природу, стала плотнее, тяжелее, весомее, как будто каждая ее частица была сжата до предела и наполнена невероятной, дремлющей доселе мощью.

Выходная сила маны во всех ее проявлениях возросла почти вдвое. И это — от одной-единственной, ничтожной десятитысячной доли мировой ауры в ней!

Восторг, острый, пьянящий и всепоглощающий, ударил мне в голову, заставив сердце бешено колотиться где-то в горле. Это был не просто количественный, арифметический рост. Это был качественный скачок, перелом парадигмы.

Я нашел не просто новый инструмент в свой арсенал. Я нашел универсальный катализатор, способный в разы, а может и на порядки, увеличить эффективность всего моего старого, проверенного арсенала.

Все мои техники, все артефактные татуировки, все, что я умел — все это теперь можно было вывести на принципиально новый, невиданный уровень.

###

На девятый день моего добровольного заточения, когда я уже начинал привыкать к ритму беспрерывных тренировок, раздался почтительный, но настойчивый стук в дверь. Слуга, не переступая порога, доложил о визитере. Гиринал фон Орсанваль.

Я отложил концентрацию, приказал провести его в гостевую покоев, накинул поверх пропотевшей тренировочной одежды простой, но сшитый из дорогого шелка халат и вышел к нему, стараясь сохранить в осанке и движениях вид человека, все еще оправляющегося от тяжелых потрясений.

Он стоял у огромного арочного окна, смотрящего на внутренний двор-сад, и в его прямой, как клинок, позе не было ни капли расслабленности. Обернувшись на мой вход, он коротким кивком ответил на мой почтительный поклон и, не тратя ни секунды на светские любезности, протянул мне небольшую прямоугольную пластину из темного, почти черного металла с выгравированным гербом Империи.

— Имперский банк, — отрывисто произнес он, и его голос прозвучал как удар стали. — Счет анонимный, привязан исключительно к этой карте. На него перечислены пожертвования от всех тех семей, чьих отпрысков вы вытащили из того ада.

Я взял карту. Она была неожиданно тяжелой и холодной, словно отлитой из чистого, спрессованного пурпура. Я собрался было произнести слова благодарности, но он продолжил, и его следующие слова заставили меня внутренне замереть, затаив дыхание.

— Большинство ваших бывших товарищей по несчастью уже вернулись в норму, — сообщил он, и его голос прозвучал особенно мрачно. — Но целители и ментальные специалисты после тщательного обследования вынесли единодушный вердикт. Тот гипноз, что на них наложили, даже в самой глубокой стадии, был незавершенным. Прерванным на полпути.

Он сделал паузу, давая мне осознать весь вес сказанного, его взгляд был тяжелым и пристальным.

— Если бы эта Инола довела свой ритуал до конца, то снять его было бы практически невозможно. Но это еще не самое страшное. Завершенный ритуал позволил бы превратить их не просто в фанатиков, а в спящих, законсервированных агентов. Они могли бы вернуться в свои семьи, жить абсолютно обычной жизнью, ни в чем себя не подозревая и даже не помня о произошедшем. А потом, по одному кодовому слову, одному сигналу, проснуться и совершить что угодно — убить родственника, поджечь родовой архив, предать государственную тайну. И при этом они были бы свято, до мозга костей уверены, что действуют по собственной воле, что каждая их мысль, каждое решение принадлежит только им.

По моей спине, словно ледяные иглы, побежали мурашки. Я представил себе эту картину со всей ясностью.

Баронесса, с той же нежной улыбкой готовящая яд для собственного мужа. Полковник, с холодной исполнительностью отдающий приказ открыть ворота крепости перед врагом. Молодой граф, с восторгом подкладывающий бомбу под семейный склеп во время торжественного приема.

И все они — с тем же сиянием слепой веры в глазах, с которым они крушили особняк Орсанваля. Это была бы не просто диверсия. Это был бы идеальный, практически неотслеживаемый яд, разлитый по самым влиятельным домам Роделиона, бомба замедленного действия, тикающая в самом сердце империи.

И я понял еще кое-что. Если бы не моя случайно обретенная способность чувствовать мировую ауру, я сейчас был бы одним из них. Не кричащим фанатиком, воющим о чистоте, а тихим, послушным, идеально замаскированным орудием в руках Инолы, с тщательно и навсегда промытыми мозгами, готовым по первому, неведомому мне щелчку извне умереть ради ее целей.