— Далеко не вполне. Поэтому в ближайшие несколько дней потрудитесь выбраться к портному и подогнать так, чтобы она не гуляла по телу как мешок. Форма должна сидеть на вас как перчатка. Это понятно?

— Так точно, ваше сиятельство.

Тот глубоко вдохнул, затем с легким шипением выпустил воздух сквозь плотно сжатые зубы и произнёс с негодованием:

— Молодой человек, пажеский корпус — это вам не армия. И эта блажь с присвоением вам воинского звания никоим образом не даёт вам права тащить сюда свои солдафонские замашки. На мои вопросы попрошу отвечать только «да» или «нет». Никаких этих ваших «так точно». Это понятно?

— Да, ваше сиятельство, — стоически ответил я снова, удерживая себя от пришедшей на ум грубости.

— Хорошо, что хоть это вы понимаете. — Граф, заложив руки за спину, прошёлся по до блеска начищенному паркету, резко на каблуках развернулся, вновь вперив в меня прищуренный взор. — Однако скажу, что я до сих пор считаю вас совершенно неподходящей кандидатурой в пажи. Не просто так в корпус принимают только отпрысков классных чинов не ниже десятого ранга, потому что те, кто ниже, не в полной мере, видимо, могут оценить, какая честь им оказана. Будь моя воля, вас бы и близко не подпустили. Но вы чем-то понравились её высочеству. Поэтому мне сейчас приходиться объяснять то, что нормальный паж знает с пелёнок.

— Насколько я знаю, ваше сиятельство, — не сдержался я. — Меня собирались принять в корпус еще до знакомства с её высочеством. Я как раз направлялся в Петербург перед тем, как оказаться здесь.

— Это вы мне рассказываете⁈ — брови графа гневно взметнулись, изогнувшись дугой. — Я лично был вынужден включить вас в этот список. Хоть ваша семья совершенно не соответствует никаким требованиям!

— Почему? — с некоторым удивлением уточнил я.

— Потому что мою жену, — прошипел он, приблизившись, — графиню, обер-гофмейстерину её императорского величества, связывают с вашей матерью давние отношения, и отказать своей жене в подобной просьбе, — граф насупился, — я не мог.

«Вот как! — про себя подумал я. — А матушка не рассказывала, что имеет связи настолько близкие к трону. Обер-гофмейстерина — это практически ближайшая помощница императрицы. Главная над всеми дамами двора, заведующая канцелярией, одна из очень узкого круга самых доверенных лиц. И ведь ни словом, ни пол словом».

Я посмотрел еще раз на мужчину, негодующе поджавшего губы, затем произнес:

— Ну тогда, Федор Эльвирович, нам не остается ничего другого, кроме как вместе с вами постараться сделать так, чтобы никто: ни вы, ни графиня, ни моя мать, ни её высочество — не пожалели об этом решении.

Тот испытующе посмотрел, пытаясь найти намёк на сарказм в моих словах, не нашёл, чуточку смягчился и кивнул.

— Что ж, хорошо, что вы это понимаете. По крайней мере, вы не совсем безнадёжны. Времени у нас, конечно, крайне немного, но мне известен формат мероприятия и присутствующие лица, поэтому в грязь лицом вы не ударите. Я буду также находиться там и, в случае чего, могу подсказать что-то, но желательно, чтобы все-таки вы справились своими силами. Это, в том числе, добавит вам очков и в глазах её высочества.

— Благодарю, Федор Эльвирович.

— Ну раз так, то приступим и в первую очередь разберем, как вы ходите.

— А как я хожу?

— Плохо. Очень плохо, — ответил граф. — Видна провинциальность. Нет той четкости и одновременно плавности движений, которая должна быть.

— Я вроде бы занимался строевой, — пробормотал я негромко.

Но граф услышал и только презрительно усмехнулся.

— Строевая? Это детский лепет по сравнению с тем, чему обучают в пажеском корпусе. А теперь встаньте прямо.

Граф Келлер оказался тем ещё садистом. Он до миллиметра выверял позу, в какой я должен стоять, как должен быть поднят подбородок, выпячена грудь, насколько смещён центр тяжести. Это не просто определялось на глазок. Нет. Всё было куда веселее. Мне пришлось собственноручно собрать из подручных средств деревянный станок, к которому граф, выставив меня чётко по линиям, привязал острые кинжалы и заставлял часами в нём стоять. Один из кинжалов почти подпирал мой подбородок снизу, и стоило хоть на пару миллиметров голову склонить, как я тут же натыкался на его остриё. То же самое со спиной и грудью.

Но я не просто так стоял неподвижно, привыкая к положению тела. Параллельно, монотонно и донельзя противным голосом глава корпуса доводил до меня, как я должен себя вести с каждым из многочисленной императорской свиты. Потому что паж, если он действительно хороший паж, впоследствии может стать статс-кавалером или даже ещё выше — гофмейстером, либо обер-гофмейстером, фактически исполняя при императоре ту же роль ближнего помощника и главы всего императорского двора, как и обер-гофмейстерина при императрице. Шанс небольшой, но плох тот паж, кто не мечтает о подобном. И везде правили балом нюансы. Этому поклонись настолько, а этому, хоть он вроде как и ровня тому, поклонись на пару сантиметров глубже, потому что равны-то они равны по должности, но вот позицию при дворе занимают разную, потому что государевыми милостями обласканы не в равной мере.

Причём чиновницам женского пола, в общем-то, практически всем кланяться можно было одинаково. А вот среди мужской части двора надо было соблюдать все негласные, неписанные правила досконально, потому что именно с ними дальше взаимодействовать и лучше с измальства выстраивать хорошие взаимоотношения для продвижения по карьерной лестнице.

Собственно, слушая всё это, я с тоской думал о том, как же всё просто и понятно в армии. Вот есть звания и есть должности. По званию ты видишь, как к человеку обращаться, а по должности определяешь, кто начальник, а кто подчинённый. И если равны и по должности, и по званию, то и приветствие одинаковое.

А здесь и должности равны, и чины те же. Ан нет! Этот вот у государя в большем фаворе, а значит негласной власти тоже имеет больше, ему и кланяться ниже. А вон тот вроде как и крупная шишка, а давно государем не замечаем и при дворе находится только из большой монаршей милости, дабы не расстраивать драгоценную супругу последнего, ходящую в статс-дамах императрицы. На такого можно и вовсе внимания не обращать. Так, отбивать строго положенное поклоны и не градусом ниже. С него хватит.

И сразу становилось противно от этой подковёрной политической возни, к которой никогда не питал пристрастия и старался держаться как можно дальше. С этими дружи, а с этими не дружи. Этот любит одно, тот — другое. Этому нравится лесть, тому ни в коем случае, обращайся уважительно, но без подобострастия.

Послал бы, но придётся указаниям следовать. Пока. Потому что мне нужна своя армия, способная довести меня до тёмных земель.

И я терпел, запоминал, каждый день сдавая графу всё новые и новые экзамены на знания изнанки придворной жизни. И наконец, на седьмой день граф, пусть нехотя, но признал, что я уже на что-то похожу.

— Я всё ещё не считаю вас достойным, — заявил он мне, — но лучшего уже не достичь. Мы и так прыгнули выше головы.

— Благодарю, Фёдор Эльвирович.

Я вполне серьёзно воспринял его слова. Уже зная, что похвала из его уст, даже такая, уже, фактически, признание. Будь я просто неплох, граф не снизошёл бы и до такого. А значит, он действительно впечатлён.

Как и положено, я выдал глубокий, уважительный, строго под тридцать градусов поклон.

— Ладно, — остался тот неприступен, но я чувствовал, что голос его слегка помягчел. — Ступай. А её высочеству я скажу, что ты готов.

Иркутск стоял на ушах. Слыхано ли, сама императрица изволит прибыть.

По извечной российской привычке улицы усиленно подметались, фасады домов спешно подновлялись, а то, что подновить не получалось, закрывалось от взора.

Прибыть должна была ЕИВ вместе с многочисленной свитой на поезде, потому что, во-первых, ни один дирижабль такую ораву не увезёт, во-вторых, поездом элементарно безопасней, потому что оный также содержал и многочисленную охрану, чтобы ни одна нехорошая личность не посмела даже и подумать покуситься на царицу всей Руси.