Тут же полезли обниматься, и я, решив хотя бы сегодня махнуть рукой на субординацию, позволил им эту некоторую вольность.

— Ну, как вы тут? — спросил чуть погодя, когда народ немного успокоился.

— Нормально, — довольно прогудели мне в ответ, после чего ушлый Корсаров сбегал куда-то и гордо выставил передо мной на стол, за который меня торжественно усадили, бутылку вина.

— Всего одна? — приподнял я бровь.

— Обижаете, командир, — улыбка парня стала шире, и он, взяв на подмогу ещё одного, припёр целый ящик, который, звякнув бутылками, встал рядом.

— Ну вот, теперь вижу, — довольно произнёс я, — что вы уже не гражданские шпаки, а настоящие военные официры. И да, я не оговорился. Её императорское высочество уже объявило, что вы все представлены к воинскому званию корнéты. А значит, готовьте погоны. Но чуть погодя. А сначала мы пойдём с вами другим путём.

— Это каким? — спросил кто-то.

— Не каким, а куда, — поправил я. — В направлении под названием «Загул».

Пробуждение было тяжёлым. И нет, голова после попойки не болела. Всё-таки организм одарённого намного лучше справляется с попавшими внутрь токсинами, но общее самочувствие было, конечно, далеко от идеального. В который раз напомнил себе, что у человеческого тела, даже если оно имеет большой запас прочности, он всё равно конечный, и рано или поздно ты его израсходуешь.

Я вздохнул, собрался с силами, чтобы попытаться встать, и неожиданно не смог.

— Да что такое? — пробормотал я, вновь попытавшись пошевелиться, но словно какая-то тяжесть упорно вдавливала меня в кровать.

Я распахнул глаза шире, наклонил голову вправо, пытаясь рассмотреть, что меня держит, и обнаружил, что на мне лежит, тихо посапывая, какое-то женское тело, отдавливая всю правую половину. Затем наклонил влево и увидел второе, также полностью в отрубе, женское тело, придавившее, соответственно, левую половину.

Глубокомысленно протянул:

— Да… Хорошо посидели.

Обе дамы были полностью одеты, поэтому о чём-то большем речи не шло, разве что все, включая меня, были без сапог. Всё-таки, видимо, даже в состоянии тотального опьянения, в сапогах на кровать лезть показалось слишком кощунственно.

Я бы попытался пошевелиться, но две официры — это две официры. Поэтому пришлось громко рявкнуть:

— Смирна-а!

И, знаете ли, сработало. Обе, как по команде… Хотя почему как? По команде и есть. Буквально подпрыгнули, махом соскочив с кровати и попытавшись вытянуться. И это по-прежнему почти не приходя в сознание. Сильны.

— Вольно! — довольно произнёс я, вставая следом и блаженно разминая порядком затёкшие мышцы. — Отбой тревоги.

Обе женщины, наконец, чуть оклемались, посмотрели на меня, на кровать, затем друг на друга и дружно тихо, но ёмко выдохнули:

— Звиздец!

— Главное, что не залёт! — хохотнул я. — Вот его объяснить было бы куда сложнее.

— Всё равно звиздец, — сказала та, что была справа.

Покопавшись в памяти, я даже вспомнил её имя: капитана Нестерова.

А слева, ростиком чуть пониже, но куда объёмней в груди, стояла поручица Владимирова.

— Твой же бать! — простонала капитана, посмотрела на подругу, с которой вчера допивала последнее вино в моей комнате, вон бутылки пустые по всему полу, и с нотками паники в голосе, произнесла, — Машка, хватай всё своё, и руки в ноги. А то…

Она не договорила, но поручица тоже дурой не была, всё прекрасно поняла. Метнувшись к небрежно брошенному в угол кителю и спешно вбивая ноги в сапоги, они обе дружно поскакали к выходу.

— Уже уходите? — с лёгким смешком полюбопытствовал я.

Меня эта ситуация, скорее, забавлял, больно напоминала анекдоты про возвращающуюся с командировки жену и застуканную любовницу.

Те приостановились на секунду, посмотрели на меня затравленными взглядами, после чего поклонились со словами:

— Мы очень извиняемся, ваша светлость!

И вывалились в коридор, грохоча сапогами.

— Зачем извиняться? Ничего же не было. — задал в пустоту я риторический вопрос, — Или за это и извинялись?

События вчерашнего вечера, плавно перешедшего в ночь, не смотря на количество выпитого, были весьма свежи в моей памяти, но ничего особо предосудительного я там не находил. Ну, отметили звание сначала здесь, в казарме, своим кругом, потом решили познакомиться с гарнизонным официрским собранием. В конце концов, раз уж мы тоже теперь официры, имеем право посещать.

Продолжили, естественно, там.

Сначала, конечно, всё чинно-благородно было, но скучновато, поэтому я придумал весёлые конкурсы, которые тоже всем понравились. Затем откуда-то принесли ещё вино, потом меня пыталась увезти сестра, на что я ей гордо сообщил, что руки прочь от гвардии поручика. В итоге та плюнула, сказала:

— Еб… делай как хочешь' — и ушла.

Потом ещё вроде бы где-то на периферии мелькнула Лика, но подходить не стала. А потом всё как-то завертелось, закрутилось, и мы оказались в нашей казарме.

Я глянул в окно, уже светлело. На часах до общего подъема было ещё минут тридцать, и во дворе крепости было тихо.

Поэтому быстро оделся в привычное жёлтое пажеское одеяние и пошёл по остальным комнатам, подозревая, что увижу там картину примерно схожую.

Не ошибся.

Тела, изначально тут не проживающие, обнаружились и даже в количествах побольше, чем у меня. Пришлось опять повторить команды, и не прошло и четверти часа, как последние гости уже покинули наше крыло. Некоторые, правда, прыгая на одной ноге, потому что вторая застряла в сапоге наполовину и никак не хотела пролезать дальше. А я начал собирать своё болезное войско.

Парни с непривычки стонали, держась за голову, и вообще производили вид лиц почти умирающих, что, впрочем, меня никоим образом разжалобить не могло.

— И кто так пьёт? — с укоризной спросил я, глядя на них, бледных и морщившихся от каждого моего слова.

— Так вместе же пили, командир, — простонал Корсаров.

— А кто вас просил с меня пример брать? Вон, вместе, не вместе, а я уже одет по форме и готов хоть на утреннее построение под очи её высочества. А вы?

Унылое молчание было мне ответом.

— Ладно, — смягчился я. — Это дело наживное. Я ещё из вас настоящих официр сделаю. Баб, конечно, не перепьёте, но и не опозоритесь. В общем, сегодня вам выходной. Лечиться, восстанавливаться, делать выводы.

— А ты, командир?

— А я? — Я повернулся, глядя долгим взглядом в окно. — А меня сегодня, чувствую, будут иметь в очень неприличной и извращённой форме. И, возможно, без вазелина. Посмотрел на их округлившиеся от удивления глаза и шокировано приоткрывшиеся рты, вздохнул и пояснил:

— Это, если что, такой специфический армейский юмор. Ругать меня будут. И за себя, и за вас.

— За вчерашнее? — прозвучал чей-то наивный вопрос.

На что я снова хмыкнул и ответил:

— И за вчерашнее, и за сегодняшнее, и за завтрашнее до кучи. Сношать будут не тело, а мозг, что, конечно, вдвойне неприятно.

— Почему вдвойне?

Я покосился на опять задавшего глупый вопрос парня, объяснил:

— Когда сношают тело, это, с одной стороны, неприятно, но, с другой стороны, приятно. А когда мозг, то с любой стороны неприятно.

И верно. Уже в девять в нашем крыле появилась адъютана её высочества и, взглянув на меня со смесью болезненного любопытства и одновременно толикой жалости, произнесла:

— Утро доброе, ваша светлость! Если, конечно, оно доброе.

— Ваше высокоблагородие, — кивнул я в ответ, — Да ничего, утро как утро. — Уточнил, — Вызывают?

— Вызывают. — Покивал та, затем, тут же сменив на качание из стороны в сторону, добавила, — Ну и учудили же вы вчера, княжич.

— А что учудил? — Я склонил голову набок, глядя чуть искоса. — Ну, выпили вина. Что тут такого?

— Да если б только вина. А эти ваши конкурсы?

— А что? Весело всем было.

— Весело, весело. Пока вы не стали на спор из револьвера предлагать сбить яблоко, поставленное кому-нибудь на голову.