— Всего пять тысяч⁈

Петра подбросило с кресла. Усталость слетела с него, как старая кожа, в глазах снова полыхнул волчий, охотничий азарт.

— Против наших шестидесяти⁈ Да мы их шапками закидаем!

Его горящий взгляд метнулся ко мне, затем к невозмутимому Черкасскому.

— Готовьте штурм! Самых злых и отчаянных! Гвардию! Я лично поведу колонну. К рассвету Версаль будет наш. Я хочу посмотреть в глаза этому Людовику, пока он еще король.

Сон выветрился, уступив место липкой бессоннице, от которой саднило глаза. Устроившись на выщербленном камне парапета башни Сен-Жак, я свесил ноги в пустоту, позволяя ветру бесцеремонно пробираться под кафтан. Внизу, под подошвами моих забрызганных грязью сапог, распластался агонизирующий гигант — Париж. Город, кипевший жизнью, бывший центром мира, теперь напоминал остывающий труп, укутанный в саван из рваных клочьев утреннего тумана и едкого дыма. Пожары, наконец выдохлись, оставив после себя черные остовы зданий да сизый пепел, медленно оседающий на уцелевшей черепице. Вместо городского шума, уши резала неестественная тишина. Правда слышался сиплый посвист сквозняков в разбитых глазницах окон да далекое, тоскливое ржание лошади где-то в лагере русских егерей. На востоке, там, где карта утверждала наличие остальной Франции, небо наливалось тяжелым фиолетовым свинцом. Рассвет приходил неохотно, не принося с собой никакого облегчения, только подсвечивая масштабы разрушений.

Рядом, скрипя на ветру толстыми, в руку толщиной, пеньковыми канатами, лениво покачивалась «Катрина». Жемчужина эскадры князя Черкасского. Огромный черный силуэт хищной рыбой застыл на фоне светлеющего неба. Созерцание этого левиафана вызывало внутри сложный коктейль эмоций: удовлетворение инженера смешивалось с запредельной, ломящей кости усталостью.

Два десятка шагов, разделявших нас, не мешали разглядеть детали: передо мной висела вовсе не слепая копия старых эскизов, оставленных мной в Петербурге. Поглаживая мысленным взором шершавый сварной шов на раме гондолы, где ремонтная бригада уже успела залатать боевые пробоины, я отмечал внесенные изменения. Исполнение, конечно, грубоватое, кустарное, лишенное того лоска и изящества, к которому я привык. Однако надежность конструкции внушала уважение, граничащее с восторгом. Парни догадались усилить углы косынками из листового железа, грамотно перераспределив весовую нагрузку на несущий каркас. С такелажем, правда, вышла ожидаемая промашка. Пеньковый канат вместо стального троса — решение вынужденное и откровенно слабое. Видимо ремонт был. Материал уже начал «течь», вытягиваясь под собственным весом, грозя нарушить центровку. Придется менять при первой же возможности.

Взгляд скользнул ниже, к тяжелым ящикам, закрепленным вдоль бортов. Батареи. Господи, эти примитивные гальванические элементы. Десятки пудов цинка и меди, мертвый груз, необходимый лишь для того, чтобы выжать из электродвигателей энергию на неуклюжий полет, маневрирование. Технологический тупик. Эволюционная ветвь, обреченная на вымирание. Воображение тут же, помимо воли, начало чертить схему компактной динамо-машины, запитанной от легкого парового двигателя высокого давления… Проблема упиралась в ресурсы. Для реализации требовались мои мастерские, высокоточные станки, квалифицированные кадры. И, самое главное, время, которого вечно не хватало.

Тем не менее, разглядывая эту неуклюжую, несовершенную, скрипящую всеми суставами махину, раздражения найти в себе не удавалось. Где-то глубоко в груди, под слоями цинизма и усталости, разливалось странное, незнакомое тепло. Мои мальчишки. Мои ученики. Отказавшись от слепого копирования, они начали думать. Спорили, ошибались, искали обходные пути. И ведь справились. Сами. Система, выстраиваемая мной с маниакальным упорством, обрела субъектность. Механизм заработал, выбросив главную шестеренку за ненадобностью. Осознание этого факта стало, пожалуй, главной победой всей кампании. Значимее всех этих королей, дофинов и геополитических интриг. Я сконструировал людей, способных эти машины создавать и совершенствовать.

От этой простой мысли навалилась такая тоска, что свело скулы, а к горлу подступил ком.

В нос вдруг ударил фантомный, но до боли отчетливый запах. Не смрад парижской гари, тлена и нечистот, царящий вокруг, а тот, другой, родной дух кузни. Аромат раскаленной стали, окалины, смешанный с кисловатым привкусом угольной пыли и машинного масла. Слух почти уловил ритмичный, успокаивающий грохот парового молота в Игнатовском — этот железный пульс моего настоящего дома. Там осталась моя жизнь. Настоящая, полнокровная. Бытие, в котором я выступал творцом, созидателем, а не ангелом разрушения.

А здесь? Кем я стал? Полководец? Серый кардинал? Интриган международного масштаба? Приходится сжигать города, свергать законных монархов, угрожать врагам, отправлять людей на убой. С каждым днем навыки инженера вытесняются рефлексами политика. Я забываю, каково это — просто стоять у станка, чувствуя кончиками пальцев вибрацию резца, когда из бесформенной болванки рождается совершенная форма.

Опустив тяжелую голову, я с силой потер виски, пытаясь унять пульсирующую боль. Веки налились свинцом, будто кто-то залил их расплавленным металлом. Сырость проела одежду насквозь, заставляя кости ныть. Хронология последних дней смазалась в одно серое пятно. И вдруг пришло понимание: мне плевать на Версаль. Плевать на судьбу Дофина и на всю эту крысиную возню за европейское господство. Единственное желание — оказаться дома. Упасть в свою кровать, зарыться лицом в подушку. И чтобы утром разбудил обыденный, мирный крик петухов.

Список дел в голове перестроился сам собой. Нужно заканчивать. Максимально быстро, жестко, эффективно. Взять штурмом этот проклятый дворец, усадить на трон нашего ручного короля-марионетку, подсунуть ему на подпись кипу кабальных договоров и — назад. В Россию. В Игнатовское. К чертежам, к станкам, к логарифмической линейке. Вернуться к той жизни, ради защиты которой я и затеял всю эту кровавую, грязную кутерьму. Просто вернуться домой.

Созерцание побитого брюха дирижабля прервал шум, кто-то шел в мою сторону. Оборачиваться нужды не было: тяжелая, шаркающая, но при этом властная поступь не несла угрозы. Справа, натужно кряхтя и придерживая поясницу, на холодный камень парапета грузно опустился князь Черкасский.

Старый воевода, презрев сырость парижского утра, сидел в одной рубахе, наброшенной поверх исподнего. Холодный воздух тут же отозвался густыми клубами пара, вырывающимися из его рта при каждом выдохе. Ветер принес терпкий, въедливый запах самосада, замешанный на аромате прогоревшего костра — запах бивака, войны и неустроенного быта.

Мы сидели молча, наблюдая, как внизу, в лабиринте угольно-черных улиц, начинают просыпаться робкие огни. Два человека, разделенные веками, образованием и образом мыслей, сейчас были синхронизированы общей усталостью. Город под нами, истерзанный ночным штурмом, напоминал огромный механизм с перебитыми шестернями: он остывал, издавая прерывистые, хриплые звуки, в которых угадывалось эхо пережитого кошмара.

— Алексей Петрович велел кланяться, — хриплый, прокуренный голос вернул в реальность.

Внутри что-то екнуло. Упоминание царевича сработало как триггер, мгновенно вернув меня из абстрактной задумчивости.

— Царевич? — повернув голову, я всмотрелся в профиль собеседника.

— Он. — Черкасский уставился вниз. — Перед самым отлетом долгий разговор у нас с ним вышел. Тяжелый. Всю душу мне вымотал, дотошный стал, чисто приказной дьяк, которому в каждой запятой измена видится. Просил передать: держаться и Государя беречь пуще глаза своего.

Каждое слово старого воеводы, прилетевшее из далекой столицы, жадно впитывалось сознанием. Информация из Центра. Рассказы о суматохе, о том, как Алексей с Ромодановским железной рукой наводили порядок, вешая казнокрадов на воротах и ссылая паникеров на работы по стройке железной дороги, укладывались в картину мира. Однако фоном, на самой периферии внимания, что-то напрягало.