Я умолк. Пётр долго изучал деревню, затем перевел взгляд на свою огромную, мозолистую ладонь, словно ища там фантомный шрам от волчьих клыков.

— Выходит… впустую старались? — спросил он глухо.

— Отчего же впустую, Мин херц? Задание выполнено. Союз, договоры, мастера, технологии — всё у нас. Мы уходим с богатым скарбом. А любовь их нам без надобности. Хватит и страха. Главное, чтоб помнили, кто теперь в доме хозяин.

Царь задумался, разглядывая трубку.

— Никто не любит своих спасителей, — пробормотал он, пробуя горькую истину на вкус. — Ибо они — живое зеркало собственного унижения.

Пётр осознал эту неприятную аксиому: военная победа — лишь черновая, топорная работа, нулевой цикл. Впереди маячила другая война — затяжная, гибридная, за влияние и место в этом чужом мире.

Французская кампания завершилась, но большая имперская игра только загружалась. И правила в ней будут совершенно иными.

Я вспомнил фразу другого маршала, сказанную спустя два с половиной века после аналогичной великой и горькой победы. Глядя на руины освобожденного и враждебного Берлина, Жуков тогда резюмировал: «Мы их освободили, и они нам этого никогда не простят».

Историческая спираль замкнулась, сменив только декорации и имена. Стоя на холме, я вдруг остро ощутил себя зрителем, запертым в цикле повторений.

Шум вчерашнего пиршества сменился тишиной опустевшего Версаля. Замерев у высокого окна кабинета, король Жан — в прошлом министр де Торси, а ныне монарх — провожал взглядом хвост русской колонны, тающий в утренней дымке. Стоило неуклюжему, грозному силуэту последнего «Бурлака» скрыться за поворотом аллеи, как парк окончательно обезлюдел.

Почтительную дистанцию позади короля хранил Франсуа де Майи. На лице архиепископа Реймского застыла маска смирения, однако в глубоко посаженных глазах старого интригана плясали торжествующие искры.

— Они покинули нас, Ваше Величество, — вкрадчивый шепот прелата разрезал тишину. — Франция обрела спокойствие.

Жан продолжал сверлить взглядом пустую аллею, изуродованную глубокими колеями от тяжелых колес.

— Обрела ли, Ваше Высокопреосвященство? — губы короля скривились в горькой усмешке.

Оставив пост у окна, он склонился над столом, где лежал развернутый «Реймсский пакт». Исписанный каллиграфическим почерком пергамент, отягощенный сургучными печатями, выглядел внушительно, провозглашая «Вечный мир и дружбу».

— Вчитываясь в эти строки, — палец Жана, унизанный королевским перстнем, скользил по тексту, — я вижу долговую расписку. Счет, выставленный мне за корону, за право занимать это кресло. Платить же придется всей Франции.

Сознание короля превратилось в арену схватки двух страхов.

С востока нависали русские. Сейчас они ушли, и растворятся в своих бескрайних снегах и болотах за тысячи лье от Парижа. Их ревущие паром левиафаны, бородатые солдаты, стали призраками, оставившими в наследство дымящиеся руины и этот договор.

Зато привычные, «цивилизованные» хищники дышали в спину. Англия, отделенная узкой полоской Ла-Манша, выжидала. Могучая Австрия копила злобу за Рейном. Они ищут момент, когда выскочка на троне оступится, когда наспех сколоченная власть даст трещину, чтобы нанести безжалостный удар.

— Возможно, я допустил промах, — голос Жана растерял королевский металл. — Харли тоже предлагал корону, и его условия отличались понятной простотой. Порты, колонии, торговые преференции — язык, на котором Европа говорит столетиями. Русские же требуют иного. Им нужны наши мастера, секреты. Вместо золота они жаждут самой нашей сути, стремясь перенять знания и превзойти учителей. И это пугает.

— Союз с еретиками-англичанами и схизматиками-русскими одинаково лишен Божьего благословения, — заметил де Майи, осторожно прощупывая почву. — Тем не менее, мудрость правителя велит выбирать более отдаленную угрозу. Русский царь — варвар, непредсказуемый в своем гневе и милости. Сегодня союз ему выгоден, но завтра дикая прихоть может заставить его разорвать пакт с той же легкостью, с какой он гнет серебряные талеры.

Архиепископ многозначительно замолчал.

— Лорд Харли же — джентльмен. Его мотивы прозрачны, а договоренности с ним имеют твердую цену.

Приблизившись к карте Европы, Жан вперился взглядом в пестрое лоскутное одеяло границ. Перстень с лилией скользнул на восток, к необъятному пятну Российской империи. Между Версалем и Россией лежал целый мир — спасительная дистанция, искушающая пойти на риск. Отказ в мастерах, разрыв кабального договора, ставка на Лондон — все это казалось возможным, пока между ним и варварами пролегали тысячи лье.

Вдруг взгляд короля, возвращаясь на запад, споткнулся о крошечную точку в сердце Европы. Женева.

— Расстояние обманчиво, Ваше Высокопреосвященство.

Палец Жана с силой вдавился в карту, словно пытаясь выжечь этот город.

— Они оставили там гарнизон. Пушки. Мастерские, работающие без передышки. Женева из вольного города превратилась в русский бастион, арсенал, плацдарм. Царь, покидая нас, забыл на столе Европы кинжал. Лезвие, приставленное к горлу Австрии и Франции одновременно. Один приказ из Петербурга — и этот клинок вспорет нам брюхо. Им потребуется неделя, чтобы вернуться. Всего лишь неделя.

Покинув Париж физически, русские сохранили полный контроль над ситуацией. Они оставили в теле Европы стальную занозу, изменив саму геометрию политики. На политической карте расставлены их чугунные, дышащие паром фигуры.

Выбор сузился до предела: принять навязанные варварами правила или исчезнуть под жерновами истории.

При упоминании «русского кинжала» де Майи благочестиво опустил глаза.

— Господь милостив, Ваше Величество. Провидение убережет Францию от козней еретиков.

— Господь?

Резкий разворот короля сопровождался металлическим звоном в голосе — тоном, доселе незнакомым церковному служащему.

— Где был Господь, Ваше Высокопреосвященство, когда его наместник в Риме возомнил себя крестоносцем?

Жан с силой обрушил ладонь на стол.

— Объявить Крестовый поход в восемнадцатом веке! Средневековая дикость, достойная осмеяния, если бы она не стоила нам тысяч жизней, поставив королевство на грань распада.

Взгляд короля, упершийся в архиепископа, лишился всякого почтения к сану. В нем кипела ярость политика, вынужденного разгребать последствия чужой близорукости.

— На что рассчитывал Его Святейшество? Полагал, что армии Европы по зову трубы бросятся умирать за его амбиции? Что русский царь, этот северный медведь, устрашится пергамента с печатью? Этим актом Папа расписался в собственной оторванности от реальности и политической немощи.

Де Майи, в кулуарах Ватикана сам неоднократно проклинавший авантюры курии, тяжело вздохнул. Маску набожного слуги можно было отбросить. Новый монарх требовал анализа.

— Вы зрите в корень, сир. — Елейность исчезла в голосе. — Папа Климент давно стал зажатым между венским молотом Габсбургов и мадридской наковальней Бурбонов. Крестовый поход… — кривая усмешка исказила губы архиепископа, — лишь окончательно расколол католический мир. Булла показала: вера превратилась в разменную монету. Австрийцы, прикрываясь борьбой с ересью, подмяли под себя Италию. Англичане воспользовались моментом, чтобы обескровить нас. В этой войне молились мамоне, а не Богу, Ваше Величество.

— Именно! — Жан вскочил, нервно меряя шагами кабинет. — Вывод напрашивается неутешительный. В этом новом мире старые союзники предадут при первой возможности. Церковь же, погрязшая в интригах, слишком слаба и некомпетентна, чтобы служить опорой.

Жан умолк, вновь замерев у окна. Пустая аллея растворилась, вытесненная жуткими, живыми картинами памяти. Бойня под Лионом, где русские «Шквалы» за считанные минуты перемололи элитную английскую пехоту. Ночной Париж, накрытый тенью черных кораблей, висящих в небе подобно демонам из преисподней и изрыгающих пламя на беззащитный камень.