Наблюдая за лагерем, я фиксировал разительный психологический контраст. Французы из корпуса де Торси точили клинки с видом обреченных, идущих на эшафот. Для них предстоящий штурм был святотатством, стрельбой по иконам собственной истории. Им предстояло убивать вчерашних собутыльников, штурмовать символ величия Франции. На их лицах застыла печать братоубийственной трагедии.

Мои же преображенцы, напротив, демонстрировали завидный профессиональный цинизм. Версаль? Да хоть Вавилон. Для гвардии это была просто очередная галочка в списке задач, сложная, грязная и понятная работа. Чистка фузей, подгонка амуниции, сальные шуточки у костров — рутина войны, лишенная всякого священного трепета. Есть приказ, есть цель, есть средства. Ничего личного.

Глубокой ночью, завершив инспекцию постов, я обнаружил Петра у главного костра. Он стоял спиной к лагерному шуму, вглядываясь в чернильную тьму, где прятался вражеский дворец. Я молча занял позицию рядом.

Мы не обсуждали тактику и не подсчитывали цифры будущих потерь. Жребий был брошен, приказы отданы. Мысли императора витали в иной плоскости.

— А скажи, генерал, — голос его звучал мечтательно, диссонируя с лязгом оружия вокруг, — можно ли заставить воду петь?

Вопрос застал меня врасплох. Я перевел взгляд на профиль царя.

— Что именно, Государь?

— В фонтанах. Чтобы она, вода… играла. Гудела, как орган в кирхе. Способен твой инженерный ум такое сотворить?

Он повернулся ко мне. В отблесках костра его глаза горели мальчишеским азартом.

— Технически — решаемо, — кивнул я, мгновенно переключаясь в режим конструктора. — Система клапанов, резонаторы, точно рассчитанное давление в трубах. Водяной орган. Механика капризная, требует тонкой настройки, но вполне реальная.

— А каскад? — перебил он, не слушая детали. — Чтобы как лестница в небо? Золото, статуи, мощь такая, чтобы дух захватывало, чтобы иноземцы рты разевали?

— И это сделаем. Были бы руки, чугун и твоя воля, Государь.

Он умолк, снова уставившись на темный силуэт дворца. Но я прекрасно видел, что его взгляд проходит сквозь стены Версаля, устремляясь за тысячи верст на восток. Туда, где над болотами Невы встает туман. Петр мысленно уже покинул Францию. Он уже дома. Он уже прорубает просеки, забивает сваи в зыбкий грунт, чертит тростью на песке схемы своих грандиозных фонтанов.

Все происходящее здесь — штурм, кровь, политика — для него стало пройденным этапом. Досадной помехой, строительным мусором, который нужно срочно убрать, чтобы не мешал Главному Делу.

Выходило, что вся черная работа — зачистка площадки, взрывные работы, убийство — ложатся на мои плечи. Такова моя роль в этой истории: быть бульдозером, расчищающим путь для императорской мечты.

— Государь! Генерал!

Вопль дозорного заставив нас отвлечься.

— На стене! Глядите!

Мы резко обернулись. Там, у входа во дворец, в пляшущем свете одинокого факела, трепетало белое полотнище.

Я прищурился. Флаг был слишком мал для капитуляции. И держал его не знаменосец, а офицер в парадном мундире. Флаг парламентера.

Перехватив взгляд Петра, я увидел, как радость на его лице сменяется колючей досадой, видать тоже надеялся на их капитуляцию. Легкой прогулки не будет.

Начиналась последняя дуэль. Переговоры.

С рассветом облегчение не наступило. Выползший из парковых низин молочный туман поглотил поле вместе с темной громадой дворца, оставив взамен сырость и пробирающий до костей холод. Лагерь оцепенел. Всё войско превратилось в напряженный слух, от солдата, грызущего окаменевший сухарь, до фельдмаршала, застывшего над картой.

Внутри наспех разбитого штабного шатра было шумно.

— Я пойду. — Де Торси, глава законного правительства Франции, метался по тесному пространству, каждый его шаг сопровождался чавканьем грязи под каблуками. — Мой статус обязывает говорить с ними, кто бы там ни прятался.

— Сядь, маркиз, — голос Петра громыхнул, заглушая шорох мелкого дождя.

Загородив собой вход, царь вглядывался в мутную пелену.

— Я пойду. Гляну в глаза этому Людовику, узнаю цену его короне на сегодняшнем торге.

— Исключено, Государь! — Возражение вырвалось у меня раньше, чем я успел обдумать формулировку. — Ты пойдешь, и мы получим царственного заложника. Нам это не надо.

На меня уставились две пары глаз: одни метали молнии раздражения, в других читалось искреннее недоумение.

— Господа, включите логику. — Я указал на полог шатра, за которым скрывался безмолвный дворец. — Посмотрите на факты. Кто вышел к нам? Герцог? Министр? Дофин соизволил лично махать простыней? Нет. К нам отправили простого офицера, как я понимаю.

— И как это понимать, генерал? — Де Торси наконец прекратил свое хаотичное движение.

— Вариантов всего два. Либо это плевок в лицо: посылая к императору мелкую сошку, они демонстрируют пренебрежение. Либо, — я снова умолк, взвешивая вероятность, — в той крысиной норе просто не осталось никого чином выше, у кого хватило бы духу высунуть нос наружу. Оба расклада кричат о царящем внутри хаосе.

Тяжелым взглядом я обвел присутствующих, фиксируя внимание на каждом.

— Отправлять на переговоры с капитаном монарха — значит уронить статус. Такую демонстрацию слабости история нам не простит. Уровню капитана соответствует иной. Я пойду.

Скрежет зубов Петра был слышен даже в дальнем углу шатра. Мысль оставаться зрителем, пока другие вершат историю, причиняла ему физическую боль. Однако против железных аргументов крыть было нечем.

— Добро, — нехотя вырвалось у него. — Иди. Однако, — его взгляд, казалось, мог прожечь дыру в груди, — ухо держи востро. Орлов!

Василь, до этого сливавшийся с тенью в углу, вышел на свет, не переставая править лезвие кинжала.

— Возьмешь лучших. Егерей, способных снять белку в глаз на предельной дистанции. Рассыпь людей по парку, вдоль дороги. Пусть каждый куст станет огневой точкой. Французский щеголь должен чувствовать дыхание смерти на затылке от первого до последнего шага. При малейшем подозрении — огонь. Задача ясна?

— Так точно, Государь.

Снаружи туман сгустился настолько, что его, казалось, можно было черпать ложкой. Звуки вязли в этой вате, расстояния искажались, теряя смысл. Впереди, метрах в ста, сквозь белесую мглу проступал одинокий силуэт под белым флагом.

Шагая к нему, я кожей ощущал спиной тяжелый взгляд Петра и присутствие сотен невидимых стволов. Егеря, растворившиеся в мокрой траве, держали сектор под прицелом.

Передо мной стоял капитан королевской гвардии — мальчишка лет двадцати пяти, явно не подходящий для роли переговорщика в такой игре. Холеный красавец, чье естественное место обитания — паркетные залы под хрустальными люстрами, посреди развороченного артиллерией поля смотрелся инородным телом. Вид он имел жалкий. Землистая, нездоровая кожа, глубокие тени под глазами, свидетельствующие о бессонной ночи. Древко флага ходило ходуном в его руках, обтянутых белоснежной лайкой. Довершало картину расплывшееся на груди, поверх золотого шитья синего мундира, бурое пятно от пролитого вина.

Десять шагов — ровно такая дистанция теперь разделяла нас. Клубящийся у сапог туман скрывал растерзанную копытами землю, сужая мир до пятачка мокрой травы. При моем приближении капитан вздрогнул. Темные глаза метнулись по сторонам в поиске пути к отступлению, которого не существовало. На его ресницах оседала водяная взвесь. Толмача я звать не стал: за месяцы кампании мой французский прокачался до уровня, позволяющего обходиться без «испорченного телефона» переводчиков.

— Генерал Смирнов, — французская речь звучала так, словно проходила через вату. — Уполномочен вести переговоры. Докладывайте.

Он судорожно сглотнул, и кадык на тонкой шее совершил нервный скачок.