Люстру удерживали три массивные цепи. Выбрав ту, что была скрыта от глаз со стороны парадного входа, я вгрызся в нее лезвием ножа.

— Стой! Что удумал, командир⁈ — голос Орлова снизу дрогнул от тревоги.

— Вношу конструктивные изменения, — прохрипел я, наваливаясь на клинок всем весом.

Скрежет стали о бронзу резал уши. Я пилил до тех пор, пока металл не поддался. Благо в звеньях не было сварных швов, можно было чуть разогнуть концы. Перебравшись ко второй цепи, повторил операцию. Теперь вся эта махина висела на одном-единственном, последнем звене, которое я тоже «доработал». Я оставил тонкую, звенящую от напряжения перемычку.

— Готово. — Ноги дрожали, когда я спрыгивал на паркет. — Теперь камин.

Один из огромных очагов растопили быстро, забив топку обломками мебели. Сухое, лакированное дерево занялось мгновенно, с ревом выбросив в дымоход столб черного дыма. Жар начал растекаться по залу.

— Уходим, — я отступил к двери. — Дальше сработает физика.

Орлов недоуменно косился на пылающий камин.

— Термодинамика, Василь. Есть такое слово. Жар скопится под потолком, нагревая металл. Цепь начнет расширяться, напряжение на ослабленном звене достигнет критической точки, и перемычка лопнет. Тонна раскаленной бронзы, воска и горящих фитилей рухнет прямо в центр нашей сцены. На выходе имеем пожар. И никаких следов поджога — трагический несчастный случай.

Поручик смотрел на меня с суеверным ужасом.

— Ты… ты все просчитал, — прошептал он.

— Я инженер. Это моя работа. Все, идем отсюда.

Мы покинули зал, завалив за собой тяжелые дубовые двери и подперев их снаружи.

Обратный путь по подземелью напоминал бег по лезвию бритвы. Время утекало сквозь пальцы. Каждый шаг отдавался в черепе набатом.

Когда мы наконец вывалились из сырого лаза на свет, солнце ударило по глазам.

— Бегом! — гаркнул я, и мы с Орловым рванули через лес, не разбирая дороги, ломая кустарник и спотыкаясь о корни. Преображенцам дали наказ стеречь пленных.

Мы выскочили на небольшой холм, откуда виднелась вся местность.

Сначала пришел звук. Он накатил не со стороны русского лагеря, а оттуда, где за стеной деревьев скрывался Версаль.

Мы замерли как вкопанные.

Над верхушками деревьев, со стороны дворца, в небо поднималось огромное, черное, пульсирующее облако. Оно росло на глазах.

— Мать честная… — выдохнул Орлов, осеняя себя крестным знамением.

Я стоял, хватая ртом воздух. Мой «несчастный случай» вышел из-под контроля.

Переменных в уравнении оказалось больше. Сквозняк, мгновенно раздувший пламя? Или в зале хранилось что-то еще — летучее и взрывоопасное? Спирт, лаки, порох?

Детали уже не имели значения. Результат был налицо. Вместо локального возгорания, призванного уничтожить улики в одном зале, мы спровоцировали огненный шторм. Судя по масштабу, пламя пожирало весь центральный корпус дворца. Символ французской монархии, эдакая жемчужина Европы, горел синим пламенем.

Мы в одночасье превратились в диверсантов, устроивших акт вандализма библейского масштаба.

Встретившись взглядом с Орловым, я понял, что он думает о том же. Мы планировали аккуратно замести следы, однако вместо этого оставили на карте Европы дымящийся кратер.

За спиной, пожирая зимнее небо, ревел огненный левиафан. То, что именовалось Версалем, напоминало гигантскую доменную печь, вышедшую из-под контроля. Искры взмывали вверх на сотни футов, смешиваясь со снегом и превращаясь в грязный, серый пепел, оседавший на плечах. Мой «изящный» план диверсии сдетонировал с силой порохового погреба. Рассчитывая на аккуратное задымление, я получил катастрофу библейского масштаба. Черный, жирный столб дыма, подсвеченный снизу багровым, сейчас, должно быть, видели даже парижские крысы в своих норах.

Гениальный провал. Эпический.

— Перестарались, Петр Алексеич, — хрип Орлова потонул в шуме пожарища.

— Перестарались.

Голос прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки. Первый шок схлынул. Эмоции — лишний груз, когда конструкция рушится, инженер обязан думать о сопромате, а не о красоте руин. Легенда о случайной искре сгорела вместе с гобеленами Тронного зала. Теперь произошедшее выглядело именно тем, чем и являлось — чудовищным терактом. Оставалось грамотно назначить виновных.

Мы отступили к развалинам старой башни, где пряталось охранение. При виде наших физиономий преображенцы повскакивали с мест. В отсветах далекого пожара их лица казались восковыми масками, искаженными страхом. Солдаты переводили взгляды с меня на багровый горизонт, ожидая приказа.

— Строиться!

Десяток бойцов замер. Я медленно пошел вдоль шеренги, вглядываясь в расширенные зрачки, выискивая там слабину. Особенно внимательно я смотрел на четверых, вытащивших меня из того «пекла».

— Итак, — я говорил тихо, заставляя их ловить каждое слово. — Генерала Смирнова больше не существует.

По рядам пробежал шелест.

— Генерал сгинул в огне. Остался прикрывать отход, спасая короля. Информация принята?

Они смотрели на меня с суеверным ужасом. Те, кто ждал в лесу, растерянно моргали, пытаясь сопоставить факты. Но четверка «свидетелей» смотрела по-иному. В их глазах страх перед увиденной во дворце резней уступал место пониманию.

— Кто откроет рот, кто во сне проболтается, — я понизил тон до, — лично отправлю к праотцам. Вопросы?

Тишина в ответ. Договор, скрепленный кровью, вступил в силу. Это знание теперь будет жечь их души сильнее версальского огня.

— Отлично. Теперь к делу. — Я брезгливо оглядел свой франкский мундир, пропитанный гарью и кровью. — Мне нужна шкура попроще.

Процедура моего разжалования напоминала мародерство на поле боя. Китель полетел в грязь. На плечи легла серая, грубая куртка преображенца, тут же впившись в кожу жестким ворсом. От ткани разило застарелым специфической вонью, которой пропитывается одежда в долгих походах. С обувью возникла накладка: мои сапоги остались на трупе двойника, а подходящего размера среди своих не нашлось.

— Разувай француза, — кивнул я Орлову на съежившегося пленного конвоира.

Через минуту я с остервенением втискивал ступни в узкие, еще хранящие чужое тепло ботфорты. Кожа скрипела, пальцы скрючило, но выбирать не приходилось — босиком по лесу далеко не уйдешь.

Следом шла самая неприятная часть трансформации. Взяв нож, я принялся скрести щеки и подбородок. Лезвие не брило, а драло щетину вместе с кожей, оставляя горящие полосы. Боль отлично прочищала мозги, выбивая остатки адреналинового дурмана. Затем пришел черед прически. Мои кучерявые светлые волосы, предмет тайной гордости и зависти, пали под ножом Орлова. Он кромсал их безжалостно, оставляя на голове неровный, колючий ежик, топорщившийся во все стороны.

— Масть сменить надо, — я провел ладонью по остриженной голове. — Слишком приметный.

— Коры дубовой наварю, Петр Ал… э-э, командир, — отозвался один из солдат, уже возившийся у костра. — Она чернит намертво, никакой щелок не возьмет.

— Давай.

Пока в мятом котелке бурлила темная жижа, я избавлялся от последних атрибутов власти. Расстегивая крючки исподнего, я прощался с бельем. Тонкое полотно, сменившееся грубой дерюгой, было маркером моего социального падения. Стоя по пояс голым на пронизывающем ветру, чувствуя, как воздух обжигает вспотевшее тело, я окончательно убивал в себе генерала. Тот человек, что командовал полками и чертил карты наступлений, исчез. Осталась безымянная единица, пушечное мясо, ресурс войны.

Холод сковывал мышцы, не давая скатиться в рефлексию. Жалость к себе — роскошь, недоступная рядовому.

— Готово, командир. Будет печь.

Орлов зачерпнул кружкой дымящееся варево. Запахло дубильней, болотом и горечью.

— Лей.

Я зажмурился. Горячая жидкость обрушилась на череп, мгновенно находя каждую царапину и порез от ножа. Кожу стянуло, словно на голову надели раскаленный обруч. Боль была резкой, химической, проникающей до самой кости. Отвар тек за шиворот, обжигая шею, заливая глаза едкой горечью. Я вцепился в кору ближайшей сосны, чувствуя, как под ногти забивается смола. Терпеть. Это крещение. Это плата за новую жизнь.