— … а наш-то, Смирнов, сказывают, самого короля на горбу вынес, — долетел сиплый бас одного из гренадеров. — И рухнул, почитай, замертво, когда свод обвалился.

— Брехня, — сплюнул второй. — У трона его нашли. С Дофином в обнимку. Двадцать французов вокруг положил, живого места на теле нет, а шпагу из рук так и не выпустили.

Проходя мимо, я криво усмехнулся. Технология создания мифов работает безотказно. Не пройдет и недели, как народная фантазия превратит меня в былинного богатыря, способного в одиночку остановить армию. И это к лучшему. Чем выше пьедестал, тем надежнее спрятан тот, кто должен лежать в могиле.

Я двигался по инерции, позволяя людскому потоку нести меня. Внезапно толпа расступилась. В сопровождении де Торси шла Анна. Лицо — маска из слоновой кости, ни кровинки, ни слезинки. Только стержень внутри, не дающий рассыпаться. Горе свое она несла молча, запертым на все замки. До меня долетали обрывки фраз — сухие цифры потерь, распоряжения о погребении.

Шаг замедлился сам собой. Словно почувствовав чужое внимание, Анна подняла голову. Взгляд, устремленный в пустоту, скользнул по толпе и вдруг зацепился за мою фигуру. Мгновение застыло. Между бровей легла тень сомнения — солдат в чужом плаще показался ей пугающе знакомым. Игла совести кольнула под ребра. Пришлось резко отвернуться, пряча лицо в воротник, и нырнуть глубже в людскую массу, спиной ощущая тяжесть ее взгляда.

Добравшись до площади перед дворцом, где разбили полевой штаб, я остановился за спинами часовых. Отсюда было удобно наблюдать за тем, как проворачиваются жернова истории. Сюда стекались ключевые фигуры. Тяжело печатая шаг, прошел мрачный, словно грозовая туча, князь Черкасский. Следом, демонстративно поправляя траурную повязку на рукаве, проследовал Меншиков — скорбь его была безупречна, как и новый парик. Прогарцевали французские генералы. Наконец, появился Орлов. Гвардеец шел, глядя под ноги, и давила на его прямую спину невидимая плита вины.

Я остался снаружи. Впервые за всю эту бесконечную кампанию роль ведущего конструктора сменилась ролью стороннего наблюдателя.

И тут накрыло.

С плеч будто сняли многотонный пресс. Исчез чудовищный груз ответственности за тысячи жизней, за исход битвы, за само существование Империи. Необходимость принимать решения, от которых трещат черепа, испарилась. Исчез тяжелый, требовательный взгляд царя. Я стал никем. Простым солдатом Гришкой с приказом «ждать». Эта анонимность, это внезапное отключение от контура управления дарили пьянящую легкость. Впервые за долгие годы я снова чувствовал себя просто инженером, а не полководцем.

Оставив за спиной штабной шатер, где сейчас кроили карту Европы, я вновь обратил взор к Версалю. Обугленный скелет дворца с выбитыми глазницами окон утратил статус тактической цели. Теперь передо мной возвышалась не вражеская цитадель, а грандиозная инженерная головоломка.

Разум, сбросивший оковы баллистики и логистики снабжения, с жадностью вцепился в новую задачу. Там, где другие видели трагедию разрушения, я видел проблему сопромата. Какие балки выдержат новые перекрытия? Дерево ненадежно, горит, гниет. Нужны металлические фермы. Легкие, жесткие, пожаробезопасные. В уме мгновенно выстроилась схема креплений, побежали столбики расчетов сечения и весовых нагрузок.

Взгляд скользнул ниже, к парку, превращенному артиллерией в грязное месиво. Разрушенная система водоснабжения — не потеря, а возможность. Старые насосы, гонявшие воду для прихоти королей, были чудовищно неэффективны, пожирали энергию впустую. На их место просились компактные паровые нагнетатели, способные держать стабильное давление в магистрали. И сами фонтаны… В памяти всплыло обещание, данное Петру. Петергоф. Не жалкие струйки, а мощные каскады, вспарывающие небо.

Внутри словно сработала муфта сцепления, соединив вал желаний с механизмом действия. Генерал Смирнов, стратег и убийца, был списан в утиль. К чертежной доске встал инженер. И этот инженер был голоден. Он жаждал настоящей, чистой работы, где результат измеряется не количеством трупов, а эффективностью механизма.

Вместо запаха гари ноздри вдруг защекотал фантомный аромат раскаленного металла, угольной пыли и машинного масла. Игнатовское. Господи, как же не хватало этой симфонии — ритмичного уханья парового молота, гула плавильных печей, визга токарных станков.

Сознание затопил калейдоскоп чертежей, отложенных «до лучших времен». Паровоз. Не тот экспериментальный уродец на базе «Бурлака», а полноценный магистральный локомотив. Горизонтальный жаротрубный котел для максимального теплосъема, кривошипно-шатунный механизм, передающий усилие непосредственно на ведущие колеса, кулиса реверса. В ушах уже стоял победный гудок, вспарывающий тишину над бескрайними русскими просторами, а воображение рисовало стальные артерии, стягивающие рыхлое тело страны в единый, мускулистый организм.

Следом шли корабли — хищные цельнометаллические левиафаны. Винтовой движитель вместо неуклюжих гребных колес, наклонная броня, рикошетящая ядра. Прокатные станы, новые марки легированной стали, верфи, которые предстоит возвести на пустом месте — задачи громоздились одна на другую, но это не пугало. Это пьянило.

Я стоял посреди хаоса и разрухи, грязный солдат в чужих, жмущих сапогах, и улыбался, глядя на дымящиеся руины. Чужой для этого века, я наконец-то вернулся домой — в мир формул, рычагов и пара. Свободен. Впервые за долгие годы свободен от необходимости убивать ради выживания.

Генерал Смирнов умер. И это лучшая новость за всю войну.

Наклонившись, я поднял с земли кусок обугленной древесины. Повертел в пальцах, пачкая кожу сажей. Отличный уголь. Таким удобно делать наброски на грубой бумаге. Усмешка сама собой коснулась губ.

Тишина. Почти осязаемая. Она накрыла меня впервые за долгие месяцы. Не звенящая пауза между залпами и не нервное затишье перед штурмом, а настоящий покой. Сквозь шатер, затерянный в бесконечном обозе Меншикова, просачивался приглушенный шум лагеря: далекое ржание, перекличка караульных, треск сырых дров. Внутри же царило уединение. Невероятное, драгоценное одиночество.

На грубо сколоченном столе, в пляшущем свете оплывшей свечи, белели листы бумаги. Ссутулившись на походном табурете, я смаковал почти забытое, пьянящее чувство. Свобода. Пламя свечи танцевало, отбрасывая на стену причудливо изгибающуюся тень моей руки. Мелочи. Простые, обыденные детали, на которые у генерала Смирнова никогда не хватало времени. Зато у безымянного толмача Гришки его было в избытке.

С плеч свалился чудовищный пресс ответственности. Фураж, боезапас, предательство союзников, риск угробить людей одним неудачным маневром — всё осталось в другой жизни. Генерал Смирнов сгорел в Версале. А Гришка никому и ничего не был должен.

Освобожденный от тактических схем и политической грызни, мозг заработал на полную мощность, словно механизм, наконец-то получивший качественную смазку. Я — инженер. Я вернулся к ремеслу.

Первые пару часов я просто существовал. Впитывал тишину, анонимность, покой. Затем руки сами потянулись к делу. Уголек да стопка дрянной бумаги, выпрошенная у меншиковского писаря, — вот и весь арсенал. Но мне хватало.

Начал с наболевшего. С «Бурлака». Воспоминания о том, как внутренности превращались в отбивную на бургундских проселках, заставили уголь скрипеть по листу. Нужна модернизация. Подвеска, рессоры. На бумаге ложились пакеты из стальных листов, просчитывалась упругость, намечались точки крепления к раме. Работа несложная, почти медитативная. Следом пошли «Шквалы». Мысленно прогоняя процесс сборки, я искал узкие места, тормозящие серию. Я чертил, зачеркивал, снова чертил, с головой ныряя в уютный мир допусков и посадок.

Однако все это отдавало пресностью. Работа ремонтника, наладчика. Эволюция вместо революции. Душа, изголодавшаяся по настоящему творчеству, требовала иного масштаба. Отложив уголь, я откинулся на шаткий табурет и прикрыл глаза.