Анна отшатнулась. Рука метнулась к горлу, пытаясь сдержать рвущийся наружу крик. В расширившихся глазах читался не страх перед врагом, но первобытный, леденящий ужас перед тем, кто нарушил законы природы. Перед призраком.

Видя, что она теряет равновесие, я рефлекторно шагнул из тени, выбрасывая руку для страховки.

— Аня…

Мой хриплый голос сработал как нашатырь. Она вздрогнула. Оцепенение спало, но вместо спасительного обморока или истерики сработала другая защитная реакция. Гнев.

Ужас трансформировался в ярость за долю секунды. Спина выпрямилась, бледность сменилась пятнами румянца.

— Ты! — прошипела она, и в этом звуке лязгнула сталь. — Живой…

Шаг навстречу. Рука взлетела, но не для ласки. Пощечина вышла звонкой, хлесткой — разрядка накопившегося напряжения. Голова, и без того тяжелая от вина, отозвалась тупой пульсацией.

— Сволочь! — голос сорвался на визг, полный боли. — Ты хоть понимаешь… Ты представляешь, что мы пережили⁈

Второй удар я перехватил на лету, сжав ее тонкое запястье. Холодная ладонь билась в моей хватке, как пойманная птица. Свободной рукой она колотила меня в грудь — слабо, отчаянно, по-детски. Я стоял и терпел. В ее глазах блестели слезы — злые, горячие слезы обманутого доверия, которые жгли.

— А мы… а я… — слова застревали в горле, перебиваемые рыданиями. — Мы же тебя мысленно похоронили! Понимаешь⁈ Петр чуть умом не тронулся! В огонь лез, четверо едва удержали! А я…

Фраза оборвалась. Она уронила голову, плечи затряслись в конвульсиях.

— А ты… ты…

Я ждал, пока шторм утихнет. Каждый удар, каждое слово — все по делу. Это была цена моей гениальной комбинации. Я видел не просто истерику женщины. Я видел плату за свои амбиции.

Орлов, сливавшийся со стеной, деликатно кашлянул. Поняв, что его задача выполнена и он здесь лишний, полковник беззвучно растворился в темноте коридора, оставив нас одних в гулком, пустом пространстве.

Силы покинули Анну так же внезапно, как и нахлынули. Она перестала вырываться, обмякла, уткнувшись мне в грудь.

Обнимая ее посреди каменного мешка, вдыхая знакомый, чуть горьковатый запах волос, я чувствовал себя последним мерзавцем. Я двигал фигуры на доске, спасал империи, переписывал историю. А здесь, в реальности, живой человек оплакивал меня. По-настоящему.

— Я знала, — шепот едва пробился сквозь грубую ткань моего плаща. — Я чувствовала, что ты жив.

Сквозняк, пробравшийся под рубаху, выдернул меня из сна. Шерстяное одеяло сползло. Сквозь ткань сочился мутный, серый рассвет, окрашивая все внутри. В висках еще гуляла легкая хмель, однако тяжести не ощущалось — напротив, мысли текли лениво и покойно.

Повернув голову, я обнаружил источник тепла, спасавший меня этой ночью. Анна спала, свернувшись калачиком, ее волосы разметались по подушке, создавая причудливый узор. Мерное дыхание девушки действовало умиротворяюще. Осторожно, стараясь не потревожить ее, я поднялся и накрыл ее одеялом.

Эта ночь перевернула расстановку сил в моей голове. Одиночество, грызшее меня последние несколько дней, отступило. Ужас изоляции, страх навсегда остаться мертвым Смирновым, исчез. Теперь у меня был союзник. Кто-то, знающий правду. Осознание этого факта грело. Жизнь призрака, оказывается, имеет свои преимущества.

Вода в умывальнике за ночь подернулась тонкой коркой льда. Разбив ее ударом ладони, я плеснул в лицо влагу, окончательно прогоняя остатки сна. Кабинет Анны был с хорошо растопленным камином и кучей письменных принадлежностей. Руки чесались заняться узлами парораспределения для «Горыныча», довести до ума чертежи колесных пар. Увы, инженерный зуд пришлось подавить. Снаружи уже слышался шум — маховик большой политики начинал свой ежедневный оборот. Я быстро оделся, провел пальцем по щеке Аннушки, улыбаясь как морщится носик, и вышел из комнаты. Дворец еще не проснулся, но слуги уже мельтешили. Я направился к лагерю, к себе в шатер. Настроение было приподнятое. Добравшись к своему уголку, показывая по пути кольцо Орлова как пропуск — спасибо, что он сообразил оставить его на столике перед уходом — я расселся в кресле.

Полог шатра резко отлетел в сторону, впуская внутрь гул пробуждающегося лагеря и Александра Даниловича Меншикова собственной персоной. Светлейший буквально лучился энергией, затмевая убогость моего временного жилища блеском галунов и напудренным париком, который выглядел здесь, среди грязи и пороховой гари, вызывающе роскошно.

— Подъем, покойничек! — его бас заставил вздрогнуть пламя свечи. Бесцеремонно сев напротив, он сунул мне под нос перевязанный бечевкой свиток. — Хватит бока отлеживать, Европа сама себя не поделит! Держи, новости отменные.

Развернув бумагу, я вчитался в витиеватый французский почерк. Архиепископ Реймский. Старый лис все-таки выбрал жизнь. В письме к де Торси он живописал «божественное видение», снизошедшее на него ночью, и выражал готовность помазать на царство «истинного короля» со всем подобающим пиететом. Реймс пал к нашим ногам, не потребовав ни грамма пороха. Святые отцы, верно оценив силу наших летучих кораблей, решили, что глас божий удивительным образом совпадает с гулом турбин.

— Коронация теперь дело решенное, — продолжил Меншиков, заметив мою ухмылку. — Жан наш вот-вот примерит корону. И пока он пьян от счастья, а де Торси не опомнился от свалившейся на него удачи, надобно ковать железо. Прямо здесь и сейчас.

Александр Данилович, при всей своей любви к роскоши, обладал нюхом хищника. Момент был идеальным. Де Торси, загнанный в угол, зависимый от наших технологий, подпишет сейчас любую бумагу. Позже, когда хмель победы выветрится, он начнет торговаться, искать лазейки, плести интриги. Допускать этого нельзя.

Взяв чистый лист плотной бумаги я вывел заголовок. Крупно, размашисто.

— «Основы Технического и Экономического Сотрудничества между Российской Империей и Королевством Франция».

— Звучит весомо, — присвистнул Меншиков, поправляя манжеты. — А начинка?

— Начинка будет с перцем, — я начал быстро набрасывать тезисы, уголь крошился под нажимом. — Пункт первый. Промышленность. Мы восстанавливаем их мануфактуры, ставим заводы, даем станки. Выглядит как благотворительность. Тем не менее, взамен мы берем исключительную монополию на строительство и эксплуатацию железнодорожной сети.

Развернув на столе карту Европы, испещренную пометками, я провел углем жирную черту, рассекающую континент.

— Взгляни сюда, Светлейший. Это — «Стальной хребет». Париж, Антверпен. Далее ветка уйдет на Берлин, Варшаву и замкнется на Петербурге. Единая артерия, по которой потечет кровь экономики — товары, сырье, золото. Тот, кто держит руку на пульсе этой вены, держит за глотку весь континент. Любой груз или полк солдат — все пойдет по нашим рельсам и по нашему расписанию.

Глаза Меншикова загорелись тем особенным алчным огнем, который появлялся у него при виде хорошей добычи. Он мгновенно оценил масштаб.

— Второе — таможня, — продолжил я, загибая палец, перепачканный сажей. — Статус наибольшего благоприятствования для наших купцов. Французские порты, колонии, рынки — везде пропускают наших купцов. Пошлины? Отменяем. Наша «компания» должна подмять под себя весь маршрут.

— И третье. Самое сладкое. Технологии. Все новые производства — совместные предприятия. Контрольный пакет — пятьдесят она доля из ста — в руках русской казны. Мы строим заводы на их земле, их руками, но принадлежать они будут нам. Фактически мы создаем государство в государстве.

Меншиков молчал, переваривая услышанное. То, что я предлагал, выходило за рамки обычного союзного договора. Это был экономический аншлюс, изящная удавка, сплетенная из параграфов и цифр.

— Он подпишет такое? — наконец выдавил Александр Данилович, глядя на карту.