— Истинно так, мин херц! — подхватил он, энергично кивая. — И главное, никто не тявкнет, что русский царь — зверь лютый. Милостивый государь! Слово держит! Европу и законы уважает! Политикум, однако, тонкий!

Петр отмахнулся от фаворита, как от назойливой мухи, но уже без прежней злобы.

— Ладно. Сделанного не воротишь. Ушел и ушел. Черт с ним.

Внезапно он снова впился в меня взглядом. В глубине темных зрачков загорелся странный, изучающий огонек.

— А вот с Алешкой… Тут вопрос. Сам ли он додумался до такой комбинации? Или кто надоумил? Брюс? Ромодановский? Неужто сам, своею головой?

— Скоро узнаем, Государь, — ответил я, не отводя глаз. — Граница близко.

— Близко, — эхом отозвался он, и слово повисло в спертом воздухе кареты. — И встреча близко.

Колонна набирала ход, колеса грохотали по брусчатке, отбивая ритм нашего возвращения. Дрезден оставался позади, растворяясь в утренней дымке, а впереди, за горизонтом, нас ждала Россия. И Алексей.

Наблюдая за каменным профилем Петра, я думал о том, что предстоящий разговор с сыном станет для него испытанием похлеще Полтавы. А для меня — проверкой моего «педагогического эксперимента». Нам обоим предстояло узнать, кого мы вырастили в пробирке экстремальных условий. Чудовище? Гения? Или просто человека, научившегося выживать и побеждать в том жестоком мире, который мы для него создали.

— В любом случае, — прервал я тишину, глядя на дорогу, убегающую под колеса, — он нам все объяснит. Глядя в глаза.

Петр кивнул, плотнее кутаясь в шинель, словно ему вдруг стало холодно.

— Посмотрим, — буркнул он, закрывая глаза. — Посмотрим.

Дорога от Дрездена тянулась серой лентой в никуда. Колеса «Бурлака» мерно скрипели по мерзлой земле, отсчитывая версты до границы. Этот звук убаюкивал, но сон не шел. Я смотрел на проплывающие мимо унылые пейзажи Саксонии. Голые деревья, свинцовое небо, редкие деревушки, жмущиеся к земле. Все это казалось декорацией к какой-то тягостной пьесе, финал которой еще не написан.

Петр дремал напротив, уронив тяжелую голову на грудь. Даже во сне его лицо сохраняло выражение напряженной сосредоточенности. Меншиков, устроившийся в углу, перебирал четки — новая мода, подхваченная им где-то в Польше, хотя молился он, кажется, только богу удачи.

Я же думал о Мазепе. О том, как легко мы перешагнули через предательство, превратив его в выгодную сделку. О том, как цинизм становится главным инструментом выживания. И о том, что ждет нас впереди.

Граница приближалась. Незримая черта, отделяющая упорядоченную, пусть и враждебную Европу от нашей дикой, непредсказуемой, но родной стихии. Там, за горизонтом, начиналась Россия. Страна, которую мы пытались перекроить, переплавить, заставить жить по новым чертежам. Страна, которой управлял мой ученик.

— Скоро дома будем, — пробормотал Меншиков, не открывая глаз. — Банька, квас… Эх, благодать.

— Не каркай, Данилыч, — отозвался Петр, не шевелясь. — До дома еще добраться надо. Чую я, зима лютая будет. Кости ломит.

Словно в подтверждение его слов, стекло вдруг запотело, покрываясь тонкой вязью морозного узора. Ветер за окном сменил тональность, из тоскливого воя перейдя в злой, пронзительный свист. Температура падала. Стремительно, неестественно быстро.

Мы пересекли границу Саксонии и Польши на закате. А чуть позднее мир словно выключили. Небо налилось чернильной синевой. Первые звезды выглядели как ледяные иглы, готовые пронзить любого, кто осмелится поднять голову.

Карета встала.

— Что там? — рявкнул Петр, распахивая дверцу.

В лицо ударил такой холод, что перехватило дыхание. Не просто мороз, а дыхание космоса, абсолютная пустота, в которой замерзает сама жизнь.

— Встали, Государь! — донесся крик рулевого. — Кони не идут! Пар из ноздрей — и сразу в лед!

Мы выбрались наружу. Земля под ногами звенела, как чугун. Воздух был сухим, колючим, он обжигал легкие. Я огляделся. Наша колонна — «Бурлаки», фургоны, полки — растянулась по тракту, замирая, коченея на глазах.

Великая Зима? Генерал Мороз вступил в войну, и ему было плевать на наши чины.

Я поднял воротник, пытаясь спрятать нос. Бесполезно. Холод проникал всюду. Он был состоянием материи.

— Вот тебе и банька, Алексашка, — прохрипел Петр, глядя на замерзающий на лету пар изо рта. — Добро пожаловать в ледяной ад.

Мы стояли на пороге испытания, перед которым бледнели все интриги Версаля и Дрездена.

Европа умерла. Сдохла, остекленела и покрылась инеем. Если бы у меня под рукой оказался термометр, его красный столбик наверняка пробил бы дно, указывая на отметку в минус тридцать пять, а то и ниже. Январь решил преподать человечеству урок физики, продемонстрировав, что такое абсолютный ноль в полевых условиях. Птицы падали с небес ледяными камнями, деревья лопались с пушечным треском, а дыхание мгновенно оседало на усах и бородах колючей ледяной коркой.

Мы шли через Польшу. Хотя «шли» — слово неподходящее. Мы прогрызали себе путь сквозь белое безмолвие. Армия Петра, триумфально покидавшая Дрезден, напоминала процессию призраков, бредущую по чистилищу.

Я сидел на облучке обозной телеги, кутаясь в три слоя овчины, и смотрел на свое творение. «Бурлаки». Мои стальные чудовища, гордость русской инженерной мысли, сейчас выглядели жалко. Их обмотали войлоком, старым тряпьем, шкурами — всем, что могло хоть немного задержать тепло. Из труб валил густой, тяжелый дым, смешиваясь с паром, и эта белесая пелена укрывала колонну надежнее любой маскировочной сетки.

— Поддай! — рявкнул проезжавший мимо урядник.

Я сильнее натянул шапку на глаза.

Главным врагом стала термодинамика. Вода в трубках котлов стремилась превратиться в лед при любой остановке. Смазка густела до состояния гудрона. Резина, которую я с таким трудом синтезировал, на этом морозе становилась хрупкой, как стекло. Машины умирали.

Единственным способом сохранить им жизнь стала решение, которое я передал через Ушакова своим инженерам — Дюпре. Мы не глушили двигатели. Вообще. Ни на минуту. Даже на ночных стоянках, когда люди падали от усталости, кочегары продолжали швырять топливо в топки, гоняя горячую воду по малому кругу. Паровые гиганты дышали, хрипели, пожирая ресурсы с чудовищной скоростью.

Топлива не хватало. Уголь, запасенный в Саксонии, иссякал катастрофически быстро.

Впереди показалась очередная пустая, вымершая деревня. Жители сбежали, спасаясь от войны и мороза.

— Разбирать! — команда Меншикова.

Солдаты, похожие на неуклюжих медведей в своих тулупах, набросились на строения. Трещали заборы, рушились хлипкие постройки. В топки летело все: стропила, двери, утварь. Когда и этого не хватало, в ход шли собственные обозные телеги. Мы сжигали свое прошлое, чтобы добраться до будущего.

Я соскочил с телеги, разминая затекшие ноги. Сапоги скрипели по снегу. Подошел к ближайшему «Бурлаку». Механик, чумазый, с красными от недосыпа глазами, остервенело бил ломом по примерзшему катку.

— Не идет, зараза! — выдохнул он, заметив меня. — Смазка колом встала!

— Спиртом разбавь, — буркнул я, стараясь не выходить из образа простолюдина. — И факелом грей ступицу, только аккуратно, не перекали.

Механик глянул на меня с подозрением. Совет дельный. Здесь, посреди ледяного ада, чины и звания теряли значение. Важно было заставить железо крутиться.

К вечеру ситуация накалилась до предела. Мы встали лагерем в чистом поле, продуваемом всеми ветрами мироздания. Русские солдаты, привычные к зиме, устраивали лежбища, жались друг к другу. Но иностранцы…

Наша элитная наемная пехота — швейцарский полк — был на грани. Их суконные мундиры превратились в саваны. Люди сходили с ума от холода. Они не понимали, как можно воевать в таких условиях. Они требовали остановки, тепла, вина.