Тьма накрыла сознание раньше, чем тело коснулось земли.

Подзорная труба раздражала своей картинкой. Весь мир сузился до крошечной точки в мутной взвеси. Две фигуры. Шаг, другой… Массивная створка Версальских ворот, украшенная позолоченными вензелями сомкнулась, проглотив Петра Алексеевича вместе с тем вертлявым французским капитаном и тряпкой белого флага.

Труба опустилась. Лагерь вокруг жил своей рутиной: перефыркивались у коновязи озябшие лошади, шипели, умирая под дождем, последние угли костров, где-то в обозе надрывно, с присвистом кашлял часовой. Внутри же Орлова разверзлась пустота, в которой набатом била мысль: «Один. Он там совсем один». Эта идея парализовала волю. Привыкший всегда быть в авангарде и щитом принимать на себя тяжесть первого удара, он месил французскую глину, пока его командир добровольно шагнул в волчью яму. Челюсти сводило от бессильной ярости.

Ноги сами понесли его вдоль линии коновязи — туда, сюда, маятником. Ботфорты чавкали, превращая раскисшую землю в грязное месиво. Ногти впивались в ладони. Он пытался физической болью заглушить душевную смуту. Внутри бурлила энергия, но выхода ей не было.

Тем не менее, каждый нерв требовал действия. Воображение тут же подкинуло детальную картину: позолоченный зал, шелковый шнурок на шее генерала, блеск кинжалов в напудренных руках придворных мясников…

Глухой рык вырвался из глотки. Удар сапогом по колесу телеги отозвался болью, слегка прояснив сознание. Недостаточно. Руки чесались, требовали дела — ломать, крушить, рвать.

Продолжать в том же духе означало перегореть еще до полудня.

Резкий разворот взметнул брызги грязи.

— Десяток со мной! По коням! — отдал приказ Орлов.

Дремавшие у костра преображенцы, давно привыкшие к внезапным перепадам в настроении командира, подорвались мгновенно. Выбирать не приходилось. Тычок пальцем в сторону сержанта с перевязанной головой, кивок паре рослых гренадеров — отряд собран. Дюжина физиономий смотрела на него без удивления. На лицах мрачное понимание: командиру невмоготу.

Повысив голос для порядка, чтобы услышал дежурный офицер, Орлов бросил через плечо:

— В дозор! Прочешем северный край, проверим опушку!

Спустя пять минут отряд уже растворялся в молочной мгле, перейдя на размашистую рысь. Шум лагеря, с его ржанием и людским говором, остался за спиной. Ехали молча, углубляясь в чащу, пока Орлов резко не натянул поводья на дальней поляне, скрытой кронами вековых дубов.

— Спешиться.

Гвардейцы посыпались из седел, разминая затекшие ноги, и уставились на командира в ожидании дальнейших действий. Орлов с каким-то мрачным предвкушением стянул мокрые перчатки, заткнув их за пояс. Следом расстегнул перевязь, позволив тяжелой сабле звякнуть о луку седла.

— Ну что, братцы, — его взгляд прошелся по шеренге. — Кровь разогнать надо. Айда, потешимся.

Ответом послужило одобрительное сопение и хищные ухмылки. Кафтаны полетели в мокрую траву, открывая исподнее. Скрипнула кожа портупей, стукнулось о корни оружие. Дождь поумерил свой пыл, слегка моросил. Минута — и на поляне остались двенадцать мускулистых, исполосованных шрамами фигур, от которых в холодный воздух поднимался густой пар.

— Стенка на стенку! — гаркнул седой усач-гренадер, и отряд, повинуясь негласному правилу, разбился на две группы.

Орлов занял позицию в центре своей шестерки, сгруппировался.

— Навались!

Живые стены сошлись. На поляне закипела веселая работа — без злобы, зато с азартом. В воздухе слышалось натужное кряхтение, мат и стук кулаков, впечатывающихся в разгоряченные тела. Отлетев в кустарник после удара в челюсть, кто-то из гвардейцев тут же пружиной вылетал обратно, сверкая шальными глазами. Работая корпусом как тараном, Орлов снес двоих, пропустив при этом чувствительный тычок под ребра. Вспышка боли подействовала лучше лекарства — напряжение наконец-то начало отпускать.

Вколачивая удары и получая сдачу, он чувствовал, как в этой возне растворяется страх за генерала, исчезает давящее бессилие. Существовала только эта грязная поляна, скользкая земля под сапогами, надежные парни рядом и шум крови в ушах. Здесь, посреди враждебного французского леса, в хаосе драки, он наконец обрел шаткое душевное равновесие.

Резкий свист оборвал забаву. Занесенный для удара кулак так и не опустился. Игра остановилась мгновенно. Веселая, разгоряченная дракой ватага за долю секунды перетекла в состояние стаи, почуявшей чужака. Два быстрых скачка — и Орлов уже вжимался в мокрый папоротник на гребне холма рядом с дозорным.

— Тихо шли, Василь Семеныч, — едва слышный шепот гвардейца сливался с шелестом листвы. — Лисами. Десяток, может, боле. Мундиры синие. Не наши и не союзники. Крадутся.

Глаз привычно прильнул к трубе. Туман, цеплявшийся за голые ветви, неохотно расступался, позволяя шлифованным стеклам выхватить из серой мути цепочку всадников. Гвардейцы. Судя по синему сукну и богатому серебряному шитью — элита. Однако вместо того чтобы гордо гарцевать по тракту, они крались тенями, жались к стволам старых дубов, явно избегая лишних глаз. И как только они не услышали шум потешной драки. Замыкающий то и дело оглядывался, нервно поглаживая замок мушкета, лежащего поперек седла.

— Кончились пляски, братцы. — Орлов скатился с холма, мягко пружиня на ногах. — За мной. Без звука.

Не издав ни шороха, отряд растворился в сыром подлеске. Лошадей бросили в овраге под присмотром молодого бойца с жестким наказом: «Дуй в лагерь, ори тревогу, но тихо».

Французы двигались грамотно, но нервозность их выдавала. Вскоре тропа вывела преследователей к одинокому холму, увенчанному развалинами башни. Поросшая мхом и плющом, она торчала из земли словно гнилой клык мертвого великана. Стены осыпались, бойницы смотрели на мир пустыми, слепыми глазницами. Идеальное место для грязных дел.

Внизу, у подножия, мушкетеры спешились. Двоих, самых молодых, выставили в дозор, остальные сбились в кучу у старой кладки. Лежа за поваленным стволом, Орлов наблюдал через трубу, как один из офицеров, натужно кряхтя, сдвинул массивный валун, открывая черный провал хода. Послышалась французская речь. Не таились уже, черти.

— Чего говорят, Еремей? — толчок локтем в бок преображенца, примостившегося рядом.

Тот превратился в слух, вылавливая обрывки фраз из порывов ветра.

— Бранятся, командир, — прошелестел он. — Что «эти» опаздывают. Что за «груз» уплачено золотом, а его нет. Дрожат. Один бурчит: если их тут накроют, головы полетят.

Труба опустилась. Значит это не патруль и не люди де Торси. Заговорщики или наемники. Ждут кого-то из этой крысиной норы.

Вариантов немного. Можно дать залп — от холеных французов и мокрого места не останется. Но грохот встанет такой, что вспугнет тех, кого они дожидаются. А Орлову было интересно, что происходит.

Взгляд скользнул по своим парням — закаленные, злые, готовые рвать глотки. В голове родился план. Идиотский и наглый, абсолютно в его стиле. Орлов посмотрел на свои сбитые костяшки, еще ноющие после утренней разминки.

— Ну что, мужики, — в голосе зазвенела веселая нотка. — Доиграем?

Рывком он стянул через голову мокрую, липнущую к телу рубаху, швырнув ее в сторону. Гвардейцы переглянулись и без лишних слов последовали примеру командира. Через минуту из-за поваленного дерева на французов взирал десяток голых по пояс, исполосованных шрамами бойцов. В клубах тумана эти рубленые фигуры казались выходцами с того света, варварами, явившимися за кровавой данью.

— Задача, — шепот был тихим, — как утром. Тихо, без железа. По-нашему, по-кулачному. Мне они нужны живые и способные говорить. Часовых снять разом, чтоб пискнуть не смогли. Ты, — палец уперся в грудь усатого гренадера, — берешь того, что на стене. Ты, — тычок другому, — на тропе. Остальные — за мной. Как только дозорные лягут, валим основную кучу.