Палец указал на Меншикова.

— Светлейший? — в голосе Орлова лязгнуло откровенное недоверие, граничащее с ужасом.

— Он единственный, кто сейчас думает головой. Рациональный мозг в этом дурдоме. Он станет моими глазами и ушами в ставке.

Решение продиктовано необходимостью. Риск запредельный, иного выхода архитектура событий не оставляла.

— Двигаем к нему. Прямо сейчас, пока все загипнотизированы царем. Легенда прикрытия: ты конвоируешь особо важного «языка», французскую шишку, для срочного допроса. Хватай меня за локоть, тащи грубо, не церемонься. Задача ясна?

— Ясна, — буркнул он, пряча сомнение за исполнительностью.

Мы выдвинулись из спасительной тени вяза. Лагерь кипел, словно перегретый котел, но до нас никому не было дела. Двое гвардейцев, волокущих какого-то оборванца, — фоновый шум войны, слишком обыденный, чтобы привлекать внимание. Цель — шатер Меншикова, разбитый на первой линии. Личная охрана Светлейшего — отборные головорезы с каменными лицами — сперва сомкнула ряды, преграждая путь, но, узнав Орлова и оценив его зверское выражение лица, молча посторонилась. На меня, согнутого в три погибели, закутанного в грязную дерюгу, никто даже не взглянул.

Рывок за локоть, и Орлов втолкнул меня внутрь, резко откинув полог.

Знакомая обстановка. Походный стол, погребенный под ворохом карт, тяжелые кованые сундуки с казной, густой, спертый запах воска и власти. Вернувшись сюда, я ощущал себя фантомом, незаконно вторгшимся в прежнюю жизнь. На столе сиротливо темнел недопитый кубок вина, брошенный, судя по багровой лужице на зеленом сукне, в момент первой тревоги. Рядом белели разбросанные бумаги, исчерканные размашистым, нетерпеливым почерком хозяина.

Жаннет не было, это радовало. Пленников Орлов приказал конвоировать на край лагеря к обозникам.

Я опустился на жесткую лавку в самом темном, «слепом» углу шатра, натянув капюшон до подбородка. Орлов замер у входа, превратившись в гранитное изваяние часового.

Снаружи, отделенный лишь тонким слоем пропитанной воском ткани, мир сходил с ума. Акустика доносила треск ломающихся балок — звук умирающего Версаля, перекрываемый истеричным ржанием лошадей и надрывным матом десятников, пытающихся навести порядок в этом бедламе

Орлов замер у входа. Единственная точка опоры в плывущей реальности. Тело била мелкая, противная дрожь — сказывался резкий откат адреналина. Системы организма, работавшие на пределе последние часы, теперь сбоили, требуя перезагрузки. В висках стучали молоточки. Я прогонял предстоящий диалог, перебирал варианты, как инженер перебирает шестеренки для сложного механизма. С какой фразы начать? Какой аргумент станет решающим рычагом давления? Поверит ли этот хитрый лис?

Прошло, наверное, полтора часа — или целая эпоха.

Звуковой фон снаружи изменился: хаотичные крики сменились ритмичным шумом организованной работы. Пожар брали в кольцо.

Внезапно полог шатра с шумом отлетел в сторону, впуская внутрь клуб пара и запах гари. Александр Данилович Меншиков ворвался в свое убежище, как пушечное ядро.

Вид у Светлейшего был далек от парадного. Лицо превратилось в маску трубочиста, размазанную потом; дорогой бархатный камзол потемнел от воды и грязи, напудренный парик сбился набекрень, придавая ему сходство с безумным пьеро.

— Орлов? — рыкнул он. Меншиков на ходу сдирал мокрые перчатки, швыряя их на стол. — Какого дьявола ты тут? Государь… плох он. Лекарю велел сбором сонным его поить. А чего ты здесь штаны протираешь?

Он осекся на полуслове. Периферийным зрением он уловил движение в углу. Тень. Рефлексы сработали быстрее мысли: рука Светлейшего метнулась к поясу, пальцы сжали эфес шпаги.

— Это еще что за гость? — прорычал он. — Языка приволок? Сдурел, дубина? Не до допросов сейчас, у нас царь едва рассудком не тронулся! Вон пшли!

Орлов, не проронив ни звука, сделал шаг в сторону, выходя из линии огня и открывая обзор.

Я стараясь не делать резких движений, поднялся с лавки. Единственная свеча, горевшая на столе, выхватила из полумрака мое чужое лицо. Короткий, варварский ежик черных волос, воспаленная кожа, тени под глазами.

Меншиков застыл.

Он переводил взгляд с меня на Орлова, потом снова на меня. Его мозг, тренированный в дворцовых интригах, привыкший к мгновенным многоходовым расчетам, сейчас буксовал. Перед ним стоял мертвец. Фантом.

На лице фаворита, как рябь на воде, сменялись эмоции: искреннее недоверие, шок, суеверный страх. Он открыл рот, чтобы рявкнуть что-то, но голосовые связки выдали сдавленный, булькающий хрип. Узнавание. Не по внешности — та была уничтожена. По стати. По энергетике. Нутром почуял.

Светлейший отшатнулся, делая шаг назад, пока лопатками не впечатался в центральную опору шатра. Пальцы на эфесе побелели, но клинок так и не покинул ножен. В его глазах происходила титаническая борьба: рациональное мышление пыталось задушить ужас.

А затем, после паузы, уголки его губ дрогнули и медленно поползли вверх.

Он все просчитал. Мгновенно. Без лишних вопросов он осознал всю глубину и весь запредельный цинизм. А главное, он сходу уловил все колоссальные возможности открывшейся перспективы. Мертвый герой полезен для пропаганды, но живой, тайный советник, обязанный жизнью только ему — это джекпот.

— Живой… чертяка, — выдохнул он.

Три фигуры — верный солдат, инженер-призрак и всесильный фаворит — замерли в пляшущем полумраке шатра.

Светлейший сделал шаг назад, вдруг испугавшись чего-то. Лопатки встретились с шершавой древесиной центральной опоры шатра. Пальцы намертво вцепились в эфес шпаги. Где-то на периферии зрения пружиной сжался Орлов, готовый перехватить любой удар, словно верный пес, охраняющий хозяина от выходцев с того света.

— Ты… морока? Призрак? — сиплый шепот Меншикова едва перекрыл шум ветра, бьющего в полог палатки.

— Мясо и кости, Александр Данилович. Каркас прежний, обшивка слегка подгорела.

Выйдя из тени, я позволил свету лампы упасть на лицо. Светлейший вздрогнул. Медленно, преодолевая оцепенение, он протянул руку. Указательный палец с дорогим перстнем, дрогнув в воздухе, ткнулся мне в плечо. Ткань грубого сукна промялась, под ней отозвались живые мышцы. Тест пройден.

— Мать пресвятая богородица… — выдохнул он.

Натянутая струна лопнула. Громовой хохот Меншикова, который запрокинул голову, сотрясал воздух в душном шатре. Меншиков бил себя ладонями по бедрам, по грязному от копоти лицу катились крупные слезы, прокладывая светлые дорожки.

— Знал! — прорычал он, утираясь расшитым манжетом, моментально ставшим черным. — Нутром чуял, тебя огонь не возьмет! Ты ж у нас… змей подколодный, из любой кожи выскользнешь!

Рывок вперед — и меня сгребли в медвежьи объятия. В нос ударил жгучий коктейль: запах гари и приторно-сладкого французского парфюма. Ребра жалобно скрипнули, подтверждая материальность происходящего.

— А Государь… — прохрипел я, когда тиски наконец разжались.

— Государю скорбь лишь на пользу, — голос Меншикова мгновенно остыл, вернув привычные нотки. Расчетливый политик вытеснил эмоционального друга за долю секунды. — Пусть Европа видит, кого он потерял. Легенда, Петр Алексеевич, требует влаги. Чем обильнее царские слезы, тем прочнее фундамент святости нового мученика.

Подойдя к походному столу, заваленному картами, он плеснул густого красного вина в два серебряных кубка. Один перекочевал ко мне, второй повис в воздухе перед Орловым. Василий стоял мрачнее осенней тучи, и буравил нас взглядом.

— Пей, вояка, — гаркнул Меншиков. — Командир твой Ахерон переплыл и обратно вернулся. Грех не причаститься.

Орлов с опаской принял кубок, но к губам не поднес, словно там был яд.

— Итак, выходец с того света, — Данилыч шумно сел в кресло, скрипнувшее под его весом, и широким жестом указал на место напротив. — Излагай. Ибо не поверю, что ты прошел сквозь пекло лишь ради того, чтобы попить вина в моем шатре.