— Оставьте беспокойство, Монсеньор, — заверил его де Ноай, повышая ставку. — Мои люди — мастера своего дела. К утру ваш кузен освободит вакансию первого принца крови.

— Кстати, о вакансиях. — Шамильяр деловито поправил очки, не отрываясь от карт. — Я подготовил проект конфискации земель де Торси. Роскошное имение, первоклассные виноградники. Казна получит существенное вливание.

— Виноградники — это приятно, — усмехнулась Мария Эмилия, сгребая выигранные монеты. — Но главная добыча — содержимое головы русского инженера. Его тетради, чертежи, формулы — вот истинное золото, Шамильяр. С этими технологиями мы будем диктовать волю и Вене, и самому Лондону.

Смех за столом звучал уверенно. Они делили наследство еще живых людей, чувствуя себя гроссмейстерами, знающими расклад на десять ходов вперед.

— Без четверти. — Де Ноай бросил взгляд на напольные часы, чей бронзовый маятник отсекал последние минуты старого мира. — Спектакль, полагаю, уже начался. Швейцарская точность — не пустой звук.

— Десять луидоров, что гонец будет здесь до рассвета, — протянул Шамильяр. — Моя служба работает безупречно.

— Двадцать — на то, что слухи опередят гонца, — парировала Мария Эмилия. — Страх путешествует быстрее резвых коней.

Дофин, улыбаясь, поднял бокал:

— Господа, предлагаю выпить. За скорое и окончательное восстановление порядка в королевстве. За…

Тост оборвался на полуслове.

Идиллию разрушил звук, пришедший со стороны Парижа. Далекий, на грани слышимости, он диссонировал с хрустальной тишиной Версаля, вспарывая ночной покой протяжным, тоскливым воем.

— Что за черт? — Дофин недовольно нахмурился, занеся карту над столом.

— Гарнизон гуляет, — небрежно отмахнулся де Ноай. — Парни начали праздновать досрочно. Сейчас распоряжусь…

Звук повторился. Теперь ближе, отчетливее. Одинокий вой сменился многоголосой перекличкой медных глоток. Рев сигнальных труб. Тревога.

Смех за столом будто выключили. Карты застыли в руках.

Двери галереи с грохотом распахнулись, нарушая все мыслимые нормы этикета. В зал, тяжело дыша, влетел капитан королевской гвардии. Парик съехал на ухо, лицо сливалось белизной с накрахмаленным жабо.

— Монсеньор! — выдохнул он, глядя на де Ноая безумными глазами. — Там…

Слова застряли в горле, и он тыкал трясущейся рукой в сторону темных окон.

— Что «там»? Докладывать, идиот! — рявкнул герцог, вскакивая со стула.

— Смотрите… — прохрипел офицер.

Де Ноай в два прыжка преодолел расстояние до высокого центрального окна, выходящего на запад. Рывком распахнул тяжелые створки, впуская в натопленный зал сырой, пахнущий дождем и бедой воздух. Остальные, затаив дыхание, сгрудились за его спиной. Выхватив у капитана подзорную трубу, герцог приник к окуляру.

Он застыл. Секунды растягивались в вечность. Спина командующего гвардией окаменела. Медленно, пугающе медленно он опустил трубу. Рука, державшая прибор, била мелкая, предательская дрожь.

Под дном плетеной гондолы расстилался бархатный саван ночной Франции. Бездонную тьму лишь изредка прорезали, словно тлеющие в остывающем камине угли, редкие огни деревень. Лютый, собачий холод, царивший на такой высоте, игнорировал даже двойную подкладку медвежьей дохи, вгрызаясь сразу в кости. Впрочем, князь Михаил Алегукович Черкасский, боярин старой закалки, дрожи не замечал. Навалившись грудью на жесткий, скрипящий от инея борт, он буравил взглядом горизонт, выискивая в чернильной мгле зарево.

Седьмой десяток — паршивый возраст для авантюр. Большинство его сверстников, бояр древних родов — Шереметевы, Голицыны — уже не покидали пуховых перин, коротая дни в подагрических муках и пересказах внукам легенд о Чигиринских походах. Ему же выпало стоять на продуваемой всеми ветрами площадке летучего фрегата, готовясь к своей абсолютно безумной партии.

Еще три месяца назад, само понятие такой большой войны казалось чем-то далеким, почти абстрактным. Размеренная жизнь, псовая охота, уютный скрип полозьев и философские диспуты с полковым священником за штофом настойки… Идиллию разбил вдребезги один-единственный почтовый возок, влетевший во двор в облаке снежной пыли. Визитеры оказались под стать ситуации: царевич Алексей Петрович и старый волкодав, глава Преображенского приказа, князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский.

Привезенные вести придавили. Государь Петр Алексеевич исчез. Растворился в европейских землях вместе с Великим посольством. Ватикан, воспользовавшись моментом, объявил схизматикам полноценный Крестовый поход. Москва напоминала растревоженный муравейник. Старые бояре билась в истерике, генералитет тянул одеяло на себя, предлагая взаимоисключающие стратегии: от броска на Рим до глухой обороны под Смоленском.

— Отечество на лоскуты режут, Михаил Алегукович, — в голосе Алексея, лишенном юношеской мягкости, звенел промораживающий металл. — Каждый печется о своей вотчине, о мошне. Держава же сиротой осталась. Нам потребен человек, чье имя, вес и, главное, ум заставят свору замолчать и подчиниться. Нам нужны вы.

Князь-кесарь Ромодановский хранил молчание. Его тяжелый, немигающий взгляд из-под кустистых бровей сверлил Черкасского, красноречивее указов. Просьбой это не было. Ультиматумом — да. Глядя на повзрослевшего, жесткого наследника, в котором вдруг проступила хищная порода его отца, старик осознал: пенсион окончен.

Спустя неделю Военный совет гудел, подобно восточному базару. «Младотурки» от инфантерии, опьяненные слухами о «чудо-оружии» инженера Смирнова, требовали немедленного блицкрига.

— В нашем распоряжении шестьдесят паровых «Бурлаков»! — молодой князь Долгоруков яростно сотрясал воздух кулаком. — Пройдем сквозь Европу, словно раскаленный нож сквозь масло! Раскатаем в блин и Рим, и германские княжества!

Пыл собравшихся остудил Леонтий Филиппович Магницкий, спешно выписанный Алексеем из Петербурга. Царский учитель математики проигнорировал патетику, выложив на сукно единственный аргумент.

— Вы предлагаете марш-бросок шестидесяти паровых колоссов через половину континента? — голос навигатора звучал без эмоций, гася истерику фактами. — Вопрос снабжения остается открытым. Дневной рацион одного «Бурлака» подсчитан давно. Вместо триумфального въезда в Париж мы гарантированно увязнем в грязи, скованные отсутствием топлива. У Государя было в разы меньше машин, и все равно было сложно, долго готовились, а тут… Шестьдесят!

В зале повисла тишина. Крыть было нечем. Механизированный кулак без «крови» — угля и воды — превращался в груду бесполезного металлолома.

Именно тогда Черкасский взял слово.

— Земля закрыта, — тихо произнес он, барабаня пальцами по столешнице. — Значит, пойдем иным путем. Воздушным.

Десятки глаз уставились на него с недоумением. Шепотки о том, что старый князь выжил из ума на покое, поползли по углам. Но Черкасский игнорировал генералитет. Взгляд старого стратега скользил по карте, вычерчивая верную траекторию. Весь его опыт требовал асимметричного ответа. Удара в уязвимое подбрюшье.

— На стапелях, — продолжил он, повысив голос, — простаивают семнадцать «Катрин». Однако грузоподъемность позволяет сменить профиль. Загрузим их не наблюдателями, а зажигательными снарядами.

Его узловатый палец уперся в карту, в самое сердце Французского королевства. Про Катрины он знал давно, как и про Бурлаков. Он живо интересовался всеми нововведениями петровского барона Смирнова — а что еще было делать на старости лет, когда ум все еще остер, а тело подводит.

— Прорыв отменяется. Мы перешагнем через нее. На высоте, недоступной для мушкетов и пушек. Враг останется в неведении вплоть до момента атаки. Цель — Париж. Там мы соединимся с Государем и либо вернемся вместе с «Посольством», оставив на хранение тамошний «Бурлаки», либо договоримся о их переправке морем. Государь решит. Укрепим императора своей силой у врагов в тылу.