Взор Жана вновь уперся в стол. Карты, донесения, сметы, жалобы — бумажная лавина, готовая накрыть его с головой.

— А теперь я смотрю на эту гору бумаги и вижу слова, от которых у любого приличного дворянина должно сводить скулы: «подряд», «стройка», «залог». И самое страшное слово — «работать».

С выражением брезгливости на лице он подцепил двумя пальцами, словно дохлую крысу, роскошный лист с золотым тиснением.

— Вот, полюбуйтесь. Проект нового фонтана «Триумф Нептуна». Триста тысяч ливров. Мрамор, позолота, херувимы, писающие розовой водой. Красота, не правда ли? Очень величественно. Очень по-королевски.

Он небрежно отшвырнул проект в сторону и выудил из-под завалов серый, засаленный листок, исписанный корявым, прыгающим почерком.

— А вот это — прошение от старосты деревни. У них мост рухнул три года назад. И теперь, чтобы отвезти репу на ярмарку, они делают крюк в двадцать лье. И знаете, что самое смешное, Ваше Высокопреосвященство? — Жан посмотрел на прелата взглядом, в котором не было ничего смешного. — Этот корявый листок для меня важнее всех херувимов вместе взятых. Потому что если крестьянин не продаст репу, он не заплатит налог. Не заплатит налог — мне нечем будет платить тем мастерам, которых мы отправляем к русским учителям.

Он тяжело оперся кулаками о столешницу, нависая над бумагами.

— Нас ждет каторга, монсеньор. Самая настоящая каторга, только вместо кандалов у нас — этикет, а вместо кайла — гусиное перо. И галеры нам не светят, потому что с этой галеры, увы, никуда не сбежать. Труд нам предстоит бесконечный, неблагодарный и, боюсь, совершенно лишенный изящества. Привыкайте.

В этот момент интриган и дипломат де Торси окончательно умер. На французском троне воцарился новый, неожиданный правитель — Король-Работник, инфицированный вирусом петровских реформ. Жестокий мир, принесенный на русских штыках и крыльях летучих кораблей, диктовал новые правила. Истинная власть перетекла из геральдических книг в заводские цеха, воплотившись в технологиях, мостах для армии, дорогах для обозов и дальнобойных орудиях.

Французские холмы остались за спиной, растворившись в предзакатной дымке, а резиноиды нашего исторического процесса вгрызлись в пестрое лоскутное одеяло германских княжеств. Здесь даже воздух имел иной химический состав, словно мы пересекли невидимую границу между мирами. Вязкая ненависть, сопровождавшая нас от самого Парижа, испарилась. На смену ей пришла гремучая смесь опасливого любопытства и ужаса.

Слухи о падении французской столицы и тотальном разгроме «крестоносцев» распространялись со скоростью лесного пожара, опережая самых загнанных курьеров. Местные князьки, чьи суверенные владения можно было пересечь пешком за полдня, лезли из кожи вон, демонстрируя лояльность. Делегации сменялись бургомистрами в накрахмаленных брыжах и епископами, а их трясущиеся руки выдавали предынфарктное состояние. Дороги перед нами расчищались с подозрительной легкостью, а склады с фуражом и провиантом распахивались по первому щелчку пальцев, причем цены выставлялись смехотворные. Любви в их глазах не читалось, зато страха было в избытке. Такая валюта в данных геополитических координатах котировалась хорошо.

Поход перешел в режим круиза, и эта безмятежность начинала меня напрягать. Армия стремительно теряла тонус. На привалах солдаты вместо чистки мушкетов все чаще гремели костями, а офицеры, злоупотребляя немецким гостеприимством, до рассвета пропадали в гастхаусах, дегустируя хмельное и местных служанок. Из своей позиции «Гришки», неприметного слуги, я фиксировал эти тревожные сигналы. Вмешиваться напрямую не позволяла легенда. Моим уделом оставалась роль серого кардинала при ставке.

Очередная ночевка в безымянном фахверковом городке с черепичными крышами окончательно убедила меня в необходимости профилактической встряски. Прогуливаясь вдоль охраняемого периметра, где люди Ушакова стерегли VIP-персон местного разлива, я осматривал то, как ставили лагерь. У колеса телеги, груженной пустыми бочками из-под мозельского, ссутулилась знакомая фигура.

Капитан Д’Эссо выглядел так, словно его пропустили через мясорубку и забыли собрать обратно. От былой спеси и парижского лоска остались только лохмотья мундира. Заросший щетиной, исхудавший, он лихорадочно водил огрызком угля по клочку грязной оберточной бумаги. Стоило караульному повернуться, зевнув во весь рот, как капитан молниеносным движением сунул записку за подкладку камзола.

Наши взгляды пересеклись. Д’Эссо замер, словно пойманный за руку карманник. Однако привычной злобы на его лице я не обнаружил. Там была беспросветная тоска человека, достигшего дна. Система дала сбой, его внутренний стержень треснул. Идеальный момент для вербовки.

— Андрей Иванович, — я кивнул Ушакову, который сопровождал меня. — А приведите-ка мне капитана нашего французского. Есть разговор.

Ушаков лишних вопросов задавать не стал. Спустя десять минут Д’Эссо уже стоял передо мной в моем шатре. Несмотря на истощение, он пытался держать спину прямо, хотя присутствие Ушакова за его плечом действовало не хуже ледяного душа.

Я решил пропустить прелюдию.

— Содержание записки, капитан? — мой вопрос прозвучал нейтрально и беззлобно.

Д’Эссо изучал земляной пол, словно там были начертаны ответы.

— Прощальное письмо? — я наблюдал за его реакцией. — Семье?

Плечи француза дрогнули. Бинго.

— Откуда?..

— Источники не важны. Важно наличие возможности помочь.

Он вскинул голову. В мутных глазах вспыхнула слабая искра, едва заметная надежда утопающего. Психологическая защита окончательно сломилась. Поток слов хлынул из него, сметая остатки офицерской выдержки. Весточка от доверенного лица в Нормандии принесла страшные новости. Герцог де Бофор, его бывший патрон, после фиаско в Версале начал «зачистку хвостов». Жену Д’Эссо объявили умалишенной и упекли в монастырские казематы, сына отправили в сиротский приют с казарменным режимом. Герцог стирал само упоминание о семье капитана.

— Предлагаю следующее, капитан, — произнес я, когда исповедь иссякла. — С вас — все сведения, что вы имеете. С меня — помощь. В Париж уйдет официальная депеша королю Жану. По легенде вы героически пали при обороне Версаля. Ваша семья автоматически получает статус семьи героя. Король возьмет их под личный протекторат, вытащит из заточения и обеспечит пансион. Это единственный вариант, гарантирующий их выживание.

На лице Д’Эссо отразилась мучительная внутренняя борьба. Вбитые с молоком матери понятия о чести и присяге схлестнулись с первобытным инстинктом защиты потомства.

— Вы… вы даете слово? — голос его сорвался на хрип.

— Даю слово, что приложу все усилия для реализации этого плана.

Он заговорил, подтверждал мои гипотезы. Картина заговора складывалась, обрастая недостающими фрагментами.

Завершив допрос, я приступил к выполнению своей части уговора. В тот же вечер, используя Меньшикова как ретранслятор, я донес до Петра «слезную мольбу безымянного женевского толмача». Якобы тот случайно узнал о трагедии семьи «героически погибшего» капитана Д’Эссо. Петр Алексеевич, пребывая в благодушном настроении после сытного ужина, вникать в нюансы не стал.

— Пустяки! — царь небрежно махнул рукой, отгоняя назойливую муху. — Героев и их вдов в обиду не давать! Отписать брату Жану! Да построже, чтоб проняло!

Курьер с депешей умчался в ночь. Я же получил главный приз — живого носителя информации и ключ к шифру этой грязной политической игры.

Спустя сутки резионоиды проскрипели по брусчатке Дрездена. Саксонская столица, готовясь встретить 1709 год, натянула на себя фальшивую улыбку праздничного убранства. Мосты через Эльбу прогибались под тяжестью массивных еловых гирлянд, окна домов щурились из-под наряженных лентами рождественских венков, а морозный воздух пропитался ароматами имбиря, корицы и горячего глинтвейна.