Орлов опустился в грязь, бережно укладывая голову Смирнова себе на колени. Пальцы, предательски дрожа, легли на сонную артерию. Это Смирнов научил. Есть пульс. Слабый и рваный. Живой.

Послышался нервный, сдавленный смешок. Молодой гренадер, тот самый, что утром получил от Орлова под ребра, попытался разрядить обстановку, хотя голос его давал петуха:

— Ну что, Василь Семеныч… Похоже, пару бутылей того… не будет. За своего ведь не считается… не по-честному это.

Сознание возвращалось тяжело, пробиваясь сквозь вяжущий привкус ржавчины на языке. Словно я всю ночь напролет грыз подкову. Следом накатила тупая боль, методично заколачивающая сваи в затылок. Склеенные сукровицей веки поддались лишь с третьей попытки, и мутное пятно света над головой медленно обрело форму, превращаясь в заросшую щетиной физиономию. Лицо нависало так низко, что ноздри забило запахом пота, а в глазах склонившегося читалась скорбь библейского масштаба.

— Орлов… — Горло отозвалось наждачным скрежетом.

Физиономия дернулась. В потухших глазах вспыхнула дикая, граничащая с истерикой радость.

— Петр Алексеич! Живой! — Рев, достойный раненого вепря, ударил по ушам, раскалывая череп на тысячи осколков. — Очухался, родной!

Лапы размером с совковую лопату тут же вцепились мне в плечи. Василий принялся трясти меня с энтузиазмом прачки, выбивающей пыль из перины, превращая окружающий мир в тошнотворную карусель из верхушек деревьев и мрачного неба. К горлу подкатил ком.

— Пусти… медведь… — просипел я, упираясь ослабевшими руками в его грудь. — Сотрясение… добьешь ведь…

Орлов отпрянул, виновато сопя. Кое-как приняв вертикальное положение, я привалился спиной к влажному стволу сосны. В голове гудело высоковольтное напряжение. Так, Смирнов, системная диагностика. Тошнота в наличии, головокружение присутствует, свет режет глаза. Поздравляю, коллега, классическое сотрясение средней тяжести. Отдельное спасибо соратникам за методы полевой реанимации.

Картинка наконец обрела резкость. Та же поляна, те же развалины. Вокруг топтались мои грязные преображенцы, с виноватыми физиономиями. Чуть поодаль, в кустах, живописной горой были свалены тела в синих мундирах.

— Докладывай, — я старался шевелить только губами, избегая резких движений. — Обстановка?

Василь, переминаясь с ноги на ногу, прятал взгляд и путался в словах. Из его сбивчивого рассказа вырисовывалась картина самовольной отлучки «в дозор», перетекшей в засаду на французов. Финал этой истории звучал особенно пикантно.

— Со спины заходил, Петр Алексеич, — бубнил он, инспектируя носком сапога мох. — Плащ, капюшон… Принял за их главного упыря. Ну и… приложился от души. Виноват, не признал…

Сквозь звон в ушах пробивалось странное чувство. Этот ходячий сгусток тестостерона фактически спас мою шкуру. Исход был очевиден: вместо мешка на голове и каземата я сижу здесь, пусть и с раскалывающимся черепом. Авантюра, грозившая дыбой, обернулась всего лишь головной болью.

Тяжелая рука легла на его могучее плечо.

— Молодец, Василь. Инициативу проявил, задачу выполнил. Горжусь.

В его глазах плескался такой восторг, что стало почти смешно. Камень с души у парня явно упал.

— А за шишку на царственном лбу… сочтемся. Две недели перед сном будешь мне вслух «Арифметику» Магницкого читать. С выражением.

Орлов расплылся в чуть кривоватой улыбке, но мое внимание уже переключилось. В куче пленных обнаружился капитан Д’Эссо. По моему приказу его прислонили к дереву.

— А ну-ка, этого красавца ко мне.

Капитана подволокли и сбросили к моим ногам. Взгляд француза сочился ненавистью. Страха там не было.

— Ну что, капитан, побеседуем?

Тишина.

— Имя заказчика. Маршрут. Конечная цель. Сведения в обмен на шанс дожить до следующего дня.

Губы француза скривились в усмешке.

— Не трать силы, генерал. Я ничего не скажу.

Кодекс чести, дворянская гордость, романтическая чушь. Ага, предсказуемо.

— Оставим этот дешевый театр, капитан. Никаких флагов и пафоса. Передо мной сидит профессионал, наемный клинок. Исполнитель. Заказчик проиграл партию, фигура исполнителя угодила в плен. Ждете кавалерию? Бросьте. Хозяева просто спишут вас в убытки как неудачное вложение денег. Я же предлагаю сделку. Свобода и возможно звонкая монета в обмен на пару имен.

Он продолжал молчать, сверля взглядом пространство. Желваки на скулах ходили ходуном.

— Хорошо. — Пришлось сменить вектор атаки. — Оставим хозяев. Поговорим о личных мотивах. Вас ведь явно прижали. Карточные долги? Шантаж? Женщина?

Выстрел наугад попал в цель. При упоминании женщины плечи француза едва заметно дрогнули. Бинго. Вот она, ахиллесова пята.

— Она у них? В заложниках? Провал задания будет стоить ей жизни?

— Молчать! — выкрикнул он.

Как-то банально все. Классическая схема шантажа, жесткий крючок. Он, может, и рад бы сдать заказчиков, но страх за оставшуюся в их лапах женщину перевешивает.

Ситуация зашла в тактический тупик. Давление бесполезно — он уйдет в глухую оборону. Пытки? Нет ни времени, ни сил, ни желания мараться. Мышеловка захлопнулась вхолостую: я на свободе, но по-прежнему слеп. Лицо охотника скрыто в тумане.

Махнув рукой, чтобы Д’Эссо убрали с глаз долой, я прикрыл глаза. В черепной коробке гудело. И дело не в тяжелой руке Орлова — та боль была физической. Сейчас давило другое — фантомное ощущение сжимающихся стальных челюстей. Из локальной ловушки я вырвался, но глобальный капкан никуда не делся.

Я взглянул на солнце. У нас есть еще немного времени, чтобы Государь не разволновался. Если ничего не придумать, то в полдень царь начнет штурм. Бросит полки на стены, уверенный, что я внутри — веду переговоры или уже мертв. Он ворвется в Тронный зал…

Воображение у меня было богатое. Взмыленные преображенцы вышибают двери, готовые рвать глотки. И натыкаются… на гору изуродованных тел. Цвет французской нации, плавающий в собственном соку. Что сделают наши? Ничего. Пожмут плечами и продолжат выполнять приказ. А еще увидять французы-союзники. И слух, подобно гангрене, поползет по лагерю мгновенно. «Русские вырезали всех. Даже безоружных».

Идеальный детонатор. Замысел поражал своей жестокостью — устранить Дофина, создать безупречную сцену преступления. Все улики укажут на нас. Для любого европейца, вывод будет однозначным: варвары устроили резню.

Франция взвоет от ярости. Это будет реальный священный поход. Каждый лавочник схватится за вилы, чтобы отомстить. Наш хрупкий союз с де Торси развалится, самого министра разорвут как предателя. А когда мы увязнем в этой кровавой каше, на сцену, весь в белом, выйдет «миротворческий контингент». Мальборо, Савойский — спасители Европы.

Ну уж нет. Я не для того протащил свою задницу через все это, чтобы так бездарно слиться. Сценарий нужно ломать. Вырвать из него ключевую страницу.

— Орлов!

Василь вырос рядом, как из-под земли.

— Собирай группу. Возвращаемся.

— В лагерь? К Государю?

— Во дворец. — Я поднялся на ноги, игнорируя протестующий звон в затылке. — По тому же лазу.

Он уставился на меня как на умалишенного.

— Зачем? Там же… ждать могут.

— Там улики, Василь. Главные улики против нас. И если мы их не уничтожим до полудня, нас с тобой повесят на воротах Сен-Дени. Или на шпиле Нотр-Дама.

В глазах поручика читалось непонимание. Его ум буксовал перед многослойной политической гнилью. Пришлось объяснять на пальцах. Провокация. Подстава. Если наши увидят бойню — мы проиграли войну, не начав сражения. Лицо Орлова каменело с каждым словом. Смерть в бою, лязг стали — это ему понятно. Но зарезать своих, чтобы подставить врага? Такая математика в его голове не укладывалась.

— То есть… они… своих же… как скотину? — прохрипел он.