Полог шатра отсек внешний мир. Швырнутый на землю француз ударился о ножку стола и со стоном скорчился. Тень царя накрыла его целиком. Орлов, заняв позицию у входа, заблокировал отступление.

— Еремей, ко мне!

Длинный, жилистый гвардеец шагнул из полумрака. Его спокойное лицо стало мостом между царской яростью и лепетом пленного.

— Спроси его, — от тихого голоса Петра по спине пробежал холодок, — где мой генерал?

Еремей отрывисто перевел. Француз молчал, хрипло дыша и сплевывая на землю кровавую слюну.

— Я спрашиваю, где он⁈

Схватив капитана за грудки, Пётр оторвал его от земли. Сапоги француза беспомощно заболтались в воздухе. Перевод прозвучал снова, но капитан замотал головой.

— Я… я не знаю…

Удар кулака, тяжелый, как молот, пришелся в живот. Капитан сложился пополам, его вырвало. Пётр брезгливо отбросил тело.

— Врешь, — констатировал он, глядя на корчащегося пленника. — Ты увел его. Я видел. А потом — пожар. Твоя работа? Ты убил его? Переводи!

Перевод прозвучал. В ответ, захлебываясь кашлем пополам со смехом, француз поднял взгляд. Страх уступив место ненависти.

— Убил? Я — капитан Д’Эссо. Мне не за чем марать свои руки. — Хохот француза резанул слух. — И да, Ваше Величество. Такого не убьешь. Он сам кого хочешь отправит на тот свет.

Занесенная для удара нога царя замерла.

— Ваш генерал… — каждое слово Д’Эссо, даже пропущенное через фильтр переводчика, сочилось ядом. — Он — палач! Пожар — его рук дело! Он сжег всех — и вашего врага Дофина, и своих союзников! Спалил, чтобы замести следы собственной резни! А потом ушел крысиной тропой!

Слова ошеломили. Еремей очень долго все это переводил все поглядывая на Орлова. В тишине сиплый смех Д’Эссо казался грохотом. Бред сумасшедшего. Смирнов — палач? Поджигатель? Человек, часами рассуждавший о стали и траекториях ядер, превратился в мясника? Невозможно.

Пётр обернулся к Орлову, ища опровержения, поддержки, хоть какой-то реакции, доказывающей ложь француза. Но тот стоял, опустив голову. Лицо — каменная маска. Никакого удивления. Он знал?

Уловив этот немой диалог, капитан решил добить:

— А ваш цепной пес… — злорадная улыбка обнажила выбитые зубы, — он тоже там был. Помогал своему хозяину трупы таскать! Спросите его!

Еремей запнулся. Взгляд метнулся от командира к царю. Переводить такое значило стать соучастником предательства.

— Переводи! — рыкнул Пётр.

Гвардеец, вздрогнув, выдавил слова.

Взгляд Петра, пропитанный яростью, впился в Орлова.

Отшвырнув француза, как сломанную куклу, царь шагнул к Василию. Стальные клещи пальцев впились в сукно мундира, сминая эполет.

— Это правда?

Молчание. Врать царю Орлов не умел. Но и выдать командира, нарушить приказ, который считал единственно верным, было выше его сил. Он стоял, глядя в пол, чувствуя, как дрожат руки государя и как его дыхание обжигает лицо.

— Я спрашиваю, это правда⁈ — встряска заставила зубы Орлова клацнуть.

Понимая бессмысленность отпирательства, Орлов медленно поднял глаза. Страха в них не было. Только солдатская усталость и преданность. Двоим сразу — и царю, и генералу.

— Правда, Государь, — хриплый выдох. — Жив он. Приказ был… молчать.

Руки Петра разжались. Крика не последовало. Удара тоже. Отступив на шаг, он вдруг осунулся. Лучший гвардеец, последний островок честности, оказался таким же заговорщиком, как и остальные. Кругом ложь и предательство.

— Веди, — его голос прозвучал тихо.

Путь через лагерь прошел в молчании. Впереди, сгорбившись, шагал Орлов. Следом, шел Петр. Расступавшиеся солдаты и офицеры кожей чувствовали беду.

Обоз Меншикова. Вытянувшаяся в струнку охрана осталась незамеченной. Пётр остановился перед неприметным серым шатром.

— Здесь?

— Здесь, Государь.

Секунда неподвижности, чтобы собраться с духом. Глубокий вдох, словно перед прыжком в прорубь. Резкий рывок полога.

Внутри, за простым деревянным столом, заваленным чертежами, сидел человек. Коротко стриженный, темноволосый, в простой солдатской рубахе. Лицо какое-то чужое, незнакомое. На шум он поднял голову.

Взгляды скрестились.

— Смирнов… Гад ты эдакий… — прорычал Государь.

Гаага, 1708 г.

Моросящий дождь будто просачивался сквозь стены и оседал изморосью на бархате портьер. Зал для тайных совещаний напоминал дорого отделанный склеп: спертый воздух, сожранного сотнями свечей, и тяжелый дух плавленого воска. Наглухо задернутые шторы отсекали внешний мир.

Первым тишину нарушил Роберт Харли. Лидер тори обходился без театральных жестов. Зачитывая донесения из Франции, он ронял слова словно комья земли на крышку гроба.

— … таким образом, господа, версальская операция потерпела крах. Дофин Людовик и его военный совет ликвидированы. Объединенные силы русских и мятежников заняли Париж. Самозванец Жан де Торси готовит выступление на Реймс для коронации.

Отложив бумаги, Харли сохранил на лице привычную маску безразличия. Лишь пальцы, методично крошившие сургучную печать, выдавали его нервозность. Грандиозная, многоходовая комбинация по расчленению Франции и захвату технологий рассыпалась в клочья.

Резня в Версале служила прелюдией, отвлекающим маневром. Истинной целью, главным призом в этой игре оставался Смирнов. Живой. Харли лично разработал изящный план: пока наемники устраивают бойню, элитная группа наемников под шумок пленит русского инженера и вывозит его через тайный ход. Причем было множество вариантов как именно нужно было пленить русского генерала. Но Харли не знал подробностей того, как и что произошло. После пленения — карета, корабль в Гавре, лаборатория в Шотландии — цепочка была безупречна. Этот человек должен был стать отмычкой, открывающей Англии двери в следующий век.

Вмешался случайный фактор — пожар. Харли был в ярости от этого фактора. Идиотская, непредсказуемая переменная. Его лучшие люди сгорели вместе с генералом, оставив Харли с пустыми руками. Присутствующим, впрочем, знать эти детали ни к чему. Для них Смирнов оставался просто врагом, подлежащим уничтожению. Хоть эта часть плана, пусть и криво, но сработала.

В углу, утонув в глубоком кресле, застыл кардинал Орсини. Холеное лицо папского легата пошло багровыми пятнами; взгляд, упертый в одну точку, транслировал унижение. Грозное оружие Ватикана — анафема и булла — обесценилось до уровня ночного горшка.

— Категоричность здесь неуместна, милорд.

Джон Черчилль, герцог Мальборо, аккуратно смахнул невидимую пылинку с кружевного манжета, сохраняя невозмутимость, резко контрастирующую с общим трауром.

— Французская партия действительно пошла по незапланированному сценарию. Однако война остается искусством возможного; парад желаний оставим для придворных балов.

Поднявшись, герцог направился к карте, всем своим видом излучая непоколебимую уверенность.

— Тактический отход от Лиона, поспешно окрещенный некоторыми поражением, диктовался жесткой необходимостью. Столкнувшись с оружием, ломающим классические схемы ведения боя, я предпочел сберечь армию, вместо того чтобы бессмысленно укладывать английскую пехоту в грязь. Более того, русский медведь заплатил за свою дерзость высокую цену.

Сделав паузу, Мальборо обвел присутствующих взглядом.

— Разведка докладывает: в бойне под стенами русские потеряли треть элитного корпуса. Боезапас их хваленых «Шквалов» иссяк. Они остались с пустыми руками. Оставленный же мною обоз… — губы герцога тронула едва заметная усмешка, — послужил необходимой наживкой. Голодный зверь, набив брюхо, успокоился и не стал грабить окрестности, провоцируя народный гнев раньше времени. Я дал ему корм и указал вектор движения. Прямиком в парижскую мышеловку.

В его интерпретации катастрофа трансформировалась в элемент гениальной стратегии.