— А ведь мог и я пойти, так переубедил меня, — горько хмыкнул он.

Меншиков потер шею, ему было тяжело все это слышать, зная, что Смирнов жив.

— Где ошибка, Данилыч? В каком месте я слепцом оказался?

Заметив, что скорбь сменяется опасным самокопанием, Меншиков осторожно вклинился:

— Нет тут твоей ошибки, мин херц. Война — дама капризная. Рок. Кто ж ведал, что у французов этих камины дымят, словно в курной избе?

Голова Петра дернулась вверх:

— Камины?

— Именно, — подхватил Данилович, начиная разматывать заранее заготовленный клубок лжи. — Детали в дыму да суматохе скрыты, но молва ходит такая. Собрались они в главном зале: Дофин, знать ихняя и наш Петр Алексеевич. А в очаге дрова пылали, как в доменной печи. Искра вылетела, занавесь занялась, следом гобелен… Там же всё старое, сухое, пылью пропитанное. Вспыхнуло, как порох.

Речь лилась гладко, уверенно, словно заученная роль в театре.

— Кинулись к дверям — заперто. То ли Дофин приказал закрыть от лишних ушей, то ли старый замок заклинило. Пока ломали, пока помощь кликали… дымом всё и заволокло. Задохнулись, бедолаги. А уж потом и огонь добрался.

Лицо царя, пока Светлейший разливался соловьем, каменело. Он не прерывал этот поток, позволяя фавориту выговориться до конца.

— Несчастный случай, мин херц, — подытожил Александр с тяжелым вздохом, изображая скорбь пополам с покорностью судьбе. — Злая, нелепая судьба.

Версия звучала складно, логично, объясняя всё и сразу.

— Несчастный случай… — сарказм в голосе Петра не понравился Меншикову. — Больно складно выходит, Алексашка. И, главное, вовремя.

Нависнув над фаворитом, император процедил:

— Всё разом решилось. И Дофин, путавший нам карты, и свора его, и мой лучший генерал. Всех одним махом, под одну гребенку. Чисто так.

— Государь, помилуй, о чем ты? — на лице Меншикова читалось великолепно сыгранное недоумение. — Кому ж это выгодно?

— Вот это мне и интересно, — Пётр зашагал по террасе, заложив руки за спину. Звериное чутье, отточенное годами интриг и войн, вопило об обмане. — Кто первый заметил пожар?

— Поди разбери теперь, мин херц, — развел руками Светлейший. — Наши к штурму готовились, когда из окон повалило.

— Кто тревогу поднял?

— Да все ж видели. И наши, и французы… ор стоял до небес.

— А двери? Кто подтвердит, что их заклинило? — Пётр остановился, сверля Меншикова взглядом. — Откуда сведения? Кто свидетель? Выжившие французы есть?

Легкая заминка проскользнула в ответе:

— Ну… сказывают, пара гвардейцев ихних, что в коридоре пост держали, спаслись. Через боковой ход выбрались. Они и поведали. Подохли правда, надышались гари. Но суть такова.

— Где они, эти гвардейцы? — напор царя усиливался. — Хочу говорить с ними. Лично.

— Так сгинули говорю же, — поспешность ответа нервировала Государя.

Пётр молчал. Прожигающий взгляд заставил Меншикова поежиться. Ни единому слову веры не было. Гладкая и безупречная история смердела.

— Ладно, — бросил он наконец. — Разберись. Найди мне… свидетелей. Живых или мертвых.

Резкий разворот — и царь зашагал прочь с террасы.

— Пойду. Воздух нужен. Душно тут.

Оставшись один, Меншиков проводил широкую спину взглядом и стер со лба выступившую испарину. Первый натиск выдержан. Однако глаза царя не обманешь. Зерно сомнения упало в благодатную почву и теперь неизбежно даст всходы.

Ноги сами несли Петра через лагерь, не разбирая дороги. Одиночество было необходимо, чтобы собрать разбегающиеся мысли в кулак. Несчастный случай… Бред. Устройство этого мира было ему слишком хорошо известно. Такие «случайности» всегда имеют автора. Но кого? И зачем? Устранение Дофина — ход понятный. Но Смирнов? Ключ к победе, носитель знаний, курица, несущая золотые яйца. Убить его — безумие.

Если только… если только речь не о смерти. А о похищении.

Выкрасть из горящего дворца, под шумок? Вряд ли возможно.

Погруженный в раздумья, он продолжал идти, пока наметанный глаз машинально фиксировал детали лагерного быта. И, казалось, каждая мелочь вокруг вопила о Смирнове.

Уйти от Смирнова оказалось невозможно. Он был повсюду. Его призрак, его след, его чужеродный гений смотрели на царя из каждой детали огромного, сложного механизма под названием «армия».

У костров солдаты хлебали щи приготовленных с помощью походных кухонь. Идея Смирнова. Возле лазарета привычный госпитальный смрад гноя и нечистот сменился резким запахом. Смирнов. Это он, ломая через колено сопротивление старых лекарей, ввел драконовские правила, заставляя кипятить инструменты и варить бинты.

Ряд свежевырытых ям — инженерные сооружения с системой вентиляционных труб — тоже его проект. В ушах звучал голос фаворита: «Дизентерия — вот истинный бич армии, Государь. Победа над заразой в тылу сохранит полк для битвы».

Весь лагерь и армия была его детищем. Осознание того, что механизм остался без инженера, давило.

Внимание привлекло движение у палаток для пленных. Двое гвардейцев из службы Ушакова, суровые, безликие тени, вели под руки француза. Маршрут прозаичный — в тот самый образцовый «нужник». Пленник, офицер в изорванном, но дорогом синем мундире, несмотря на измождение, держался с надменным достоинством.

Шаг царя замедлился и замер. Знакомые черты… Он будто видел этого незнакомца ранее. Точно. Утро перед штурмом. Туманный холм. Окуляр подзорной трубы, выхватывающий фигуру Смирнова, идущего навстречу парламентеру. Высокомерный, холеный красавец с тонкими усами.

Капитан охраны. Тот, что завел Смирнова во дворец. Тот, кто, следуя складной сказке Меншикова, обязан был превратиться в пепел вместе с остальными. Но он дышал, ходил и находился здесь.

Картина мира рухнула. Зыбкое сомнение отвердело, превратившись в обжигающую уверенность. Обман. Грандиозный, чудовищный спектакль. А раз парламентер жив, то…

Размышления закончились. Инстинкт хищника, почуявшего добычу, взял управление на себя. Сорвавшись с места, Пётр превратился в таран. Лагерь смазался в пятно: разлетающиеся в стороны зазевавшиеся солдаты, опрокинутые котлы, перепрыгнутые костры. Комья грязи летели из-под сапог. Видя искаженное бешенством лицо царя, люди шарахались, как от чумы.

Он настиг их у самого нужника. Два гвардейца Ушакова, привыкшие быть истуканами, среагировать не успели. Царь врезался в них ураганом. Один отлетел, сбив растяжки палатки, второго просто смело в грязь. Руки, превратившиеся в стальные клещи, сомкнулись на горле капитана Д’Эссо.

— Ты! — звериный рев вобрал в себя всю боль.

Рывок — и у француза клацнули зубы, парик съехал набок, обнажив потный, бледный лоб.

— Ты должен быть мертв! Где он⁈ Говори, тварь!

Капитан захрипел, лицо начало стремительно наливаться синевой, ноги подогнулись. Из пережатого горла вырывались жалкие булькающие звуки.

На шум сбегались люди. Застывали в ужасе, наблюдая, как Император на глазах у всего войска душит безоружного. Опомнившиеся ушаковцы дернулись было к царю, но замерли — поднять руку на императора было выше их сил.

Спасение пришло в лице Орлова. Выросший словно из-под земли командир преображенцев мгновенно оценил ситуацию: обезумевший Пётр, растерянность охраны и синеющий француз.

— Оцепить! — рявкнул он, возвращая подчиненных в реальность. — Никого не пускать! Живо!

Преображенцы сомкнули ряды, живой стеной оттесняя любопытную толпу. Орлов подскочил к государю.

— Государь! Отпусти! Убьешь ведь! — попытка разжать царские пальцы напоминала попытку согнуть лом голыми руками. — Негоже на людях дознание чинить, мин херц! Позор на весь лагерь! Смотрят же! В шатер его! Там и потолкуем, по-нашему!

Аргумент Орлова сработал. Взгляд Петра, метнувшийся по толпе, прояснился. Пальцы разжались. Капитан мешком свалился на землю, жадно, как выброшенная на берег рыба, хватая воздух.

— В шатер, — прохрипел Пётр.

Ждать помощи он не стал. Вздернув капитана за шиворот, он поволок его за собой, словно куль с тряпьем. Орлов и двое гвардейцев едва поспевали следом. Добычу зашвырнули в ближайший пустой офицерский шатер, резко задернув полог. Теперь ничто не мешало гневу найти выход.