Тянуло домой. Не к государству с его гербами, не к царю, а к земле. Туда, где по утрам орут петухи, а воздух пахнет банным дымом, а не парижской гарью. Раньше я посмеивался над эмигрантами, тоскующими по березкам, считал это иррациональной блажью. Теперь дошло. Чужая, вылощенная Европа давила, душила своим культурным слоем. Хотелось прочь из этой кровавой карусели. Я, пришелец из другого века, прикипел к этой дикой, неустроенной, но живой России. Мысль о том, что я могу туда не вернуться, обожгла холодом.

И тут плотину прорвало. Поток идей хлынул, смывая остатки политики. Образы сменяли друг друга с калейдоскопической скоростью. Чертежи. Не наброски на коленке под канонаду, а выстраданные проекты, которые я, как скупой рыцарь, прятал в дальних сундуках памяти «на потом».

«Змей Горыныч» — лишь начало. Грубая, яростная поделка, рожденная необходимостью убивать. А я хотел строить.

Паровоз. Не тот вертикальный уродец на базе «Бурлака», а настоящая машина. На ментальном ватмане проступали идеальные линии. Горизонтальный жаротрубный котел — ради площади нагрева и КПД. Два цилиндра в противофазе — для плавности хода. Кривошипно-шатунный механизм, мощный и изящный, как бедро атлета, передающий усилие на ведущую пару. И, конечно, кулиса Стефенсона для реверса. Я уже видел, как этот черный зверь, изрыгая клубы пара, несется по рельсам через бескрайние снега. Слышал его гудок — басовитый рев индустриальной эры, разрывающий вековую тишину. Этот локомотив понесет меня домой. Он сошьет лоскутное одеяло Империи от Балтики до Урала, превращая недели пути в дни.

Следом — флот. Хватит с нас деревянных лоханок, гниющих и трещащих по швам. Будущее за железом. Длинные, хищные корпуса из клепаных стальных листов. Долой паруса и зависимость от ветра. Только пар и винт. В голове крутились параметры: шаг винта, профиль лопасти, борьба с кавитацией. И броня. Не примитивные плиты поверх досок, а полноценный бронепояс, цитадель, прикрывающая машины и погреба. Для этого нужны новые прокатные станы, способные катать широкий лист. Нужны легированные стали — вязкие, упругие, держащие удар. Нужны верфи-заводы.

Цепочка ассоциаций неслась галопом. От кораблей — к артиллерии. Вместо чугунных монстров — нарезные казнозарядные орудия. Вместо ядер — сигарообразные снаряды с ведущими поясками. Взрыватели, баллистика, химия…

Все бы хорошо, но вот Ушаков…

Серый, безрадостный рассвет накрыл Версаль. Гуляющий ветер в выбитых глазницах окон швырял в лицо запахи гари. Опершись на щербатый обломок мраморной балюстрады, Пётр созерцал результаты триумфа. Внизу расстилался хаос: разоренный, вытоптанный тысячами сапог парк, почерневшие скелеты статуй и ямы, превратившие королевские газоны в перепаханный грунт. В утренней дымке копошились солдаты, разбирая завалы. Лишенные победного азарта или злости, люди механически, словно муравьи на разворошенной куче, выполняли свою работу.

Огромная фигура царя ссутулилась. Императорского величия в его позе осталось меньше, чем у погорельца-крестьянина, пытающегося осознать масштаб бедствия на пепелище собственного дома.

— Государь, — возникший из ниоткуда Меншиков говорил неуместно бодро, пытаясь пробить стену всеобщего уныния. — А дела-то наши хороши.

Взгляд Петра был направлен к едва различимому в дымке силуэту Парижа.

— Французы, — продолжал Светлейший, игнорируя тяжелое молчание, — после нашего фейерверка стали шелковыми. Епископы ихние, грозившие анафемой, в очередь выстроились к ручке приложиться. Римскую бумагу готовят, буллу папскую отзывать требуют. Де Торси наш, король новоявленный, без нашего кивка дышать опасается. Боятся, мин херц. Страх — верный признак уважения. Переломили мы им хребет.

Тишина затянулась.

— Друга. А то и сына потерял, Алексашка, — слова падали тяжко, будто камни в колодец.

Меншиков замер, чувствуя, как напускная бодрость испаряется. Попытка возразить захлебнулась — ком в горле не дал произнести ни звука.

— Одного… Алексея… сам от себя оттолкнул, — голос царя пугал своим ровным, мертвым спокойствием. — Благо, вовремя опомнился. Другого же — проглядел.

При виде повернувшегося государя Меншиков невольно отшатнулся. Грозный самодержец исчез. Его место занял глубокий старик с опущенными плечами. Во взгляде стояла мутная, как в зацветшем пруду, вода. За одну ночь вокруг рта пролегли две глубокие, горькие складки — таких Данилович раньше не замечал.

— Знаешь, — раскатистый бас сменился севшим шепотом. Пётр смотрел сквозь фаворита, в пустоту. — У меня так всегда. Наличие чего-то кажется естественным. Как воздух. Зато потеря заставляет выть волком.

Он замолчал, прислушиваясь к внутреннему отклику.

— Помнишь ботик мой первый, в Измайлове? Английский. Гнилую деревяшку. Я его сам смолил, паруса латал. Выйдя на Яузу и поймав ветер, я, Алексашка, осознал суть моря. Вся жизнь моя предстала тогда как на ладони — вечный ход против ветра, наперекор волне. Потом налетела дурацкая буря. Мачта хрустнула, борт черпнул воды. Сердце едва не разорвалось от страха. За игрушку, за кусок дерева я боялся как за родное дитя. Ведь он был моим началом.

Желваки на царских щеках заходили ходуном.

— Когда матушка преставилась… я в Голландии плотничал. Гонец с грамотой, суета… Я прогнал его. Решил — боярские козни, попытка выманить обратно. А потом… надеялся успеть. Спущу корабль — и домой. Опоздал. Похороны прошли без меня. До сих пор ночами иногда снится: она зовет, а я… я продолжаю строгать доски.

Широкая мозолистая ладонь провела по лицу, стирая невидимую паутину.

— И теперь — он. Петруха. Для меня он был большим, чем генерал, Алексашка. С ним все работало просто. Как в хорошо смазанном механизме. Я ему — про верфи, он мне — про станки для этих верфей. Я — про флот, он — про новые пушки для защиты этого флота. Единственный, кто разумел меня с полуслова. Единственный, кто осмеливался спорить, глядя в глаза. Помнишь ту сцепку из-за его железной дороги? Я кричу, ногами топаю, а он стоит, чертежами тычет: «Не так, Государь! Нужно это тебе!». И ведь прав оказался, змей. Коли были сейчас все эти дороги, то совсем по другому поплясали бы мы здесь.

Меншиков помнил. И завидовал. Разговор на равных с царем оставался непозволительной роскошью для остальных.

— Остальные… — Пётр устало махнул рукой. — Только в рот заглядываете. Угадываете барскую волю ради жирного куска. Этот же — знал. Видел на десять шагов вперед то, что от меня было скрыто туманом. Будущее мне показывал. А тем временем я… не смог его уберечь.

Царь снова отвернулся к руинам.

— Обещал ведь, змей, — в голосе прорезалась детская обида. — Дворец у моря мне сулил. Свой Версаль. С фонтанами, где вода бьет. Каскады, статуи… Обманул.

Наблюдая это неприкрытое человеческое горе, Меншиков растерялся. Царь в гневе, в радости, в боевом азарте — это было привычно. Опустошенный Пётр пугал. Вся хитрость Светлейшего, его навыки интриги обесценились в миг. Обычные фразы о героической смерти и вечной памяти казались фальшивыми.

— Он… он сложил голову за тебя, Государь, — пробормотал Александр. — За тебя и за Россию…

— Знаю, — резко оборвал Пётр. — Легче от этого не становится.

Огромный, раздавленный потерей человек стоял на руинах чужого величия. Титулы императора и победителя осыпались с него, как шелуха.

Острая скорбь немного отступила. Пётр тяжелой глыбой осел на чудом уцелевший обломок мраморной скамьи.

— Моя воля загнала его туда, Алексашка, — хмуро заявил он. — Я. Один. В самое пекло.

Потемневший взгляд уперся в Меншикова. Отогнанное было чувство вины навалилось с новой силой, давя массой гранитной плиты. Государь вспоминал разговор на скале над Женевой. Вспоминал как перстень, перекочевавший в руку Смирнова, карт-бланш на судьбу Империи и азарт, толкнувший их обоих в эту бездну.