Отношение к предстоящему штурму Версаля трансформировалось мгновенно. Это больше не месть Петра за предательство, это — финальная процедура зачистки. Последний этап алгоритма. Вырвать гнилой зуб французской монархии, инсталлировать на трон управляемую марионетку, завизировать вечный мир на наших условиях и — на базу. Домой. Завершать главный проект жизни. Империя должна быть передана в надежные, подготовленные руки в идеальном техническом состоянии.

Солнце, наконец, пробило завесу дыма, полоснув косыми лучами по лицу. Я расправил плечи. Хронометр запущен.

Тишину разорвал грохот сапог. На площадку, излучая энергию ядерного реактора после короткого сна, ворвался Петр. Его камзол был расстегнут, волосы всклокочены, но глаза горели огнем, который двигал горы и осушал болота. Увидев нас, застывших статуями у парапета, он удовлетворенно хмыкнул, на ходу высекая искру огнивом.

— Ну что, господа, проветрились? — бросил он, подходя к краю и окидывая покоренный, дымящийся город хозяйским, хищным взором. — Полно вам меланхолию разводить да видами любоваться. Я жду диспозицию. К полудню план штурма должен лежать у меня на столе. Детальный, пошаговый, с расчетами.

Я поднялся, стряхивая пыль. Мы с Черкасским обменялись взглядами. В выцветших глазах старого воеводы читалось то же, что звенело у меня внутри. Усталость никуда не делась, зато теперь она отступила на второй план. У нас появилась Миссия. Высшая цель, оправдывающая любые средства.

— Будет исполнено, Государь.

Механизм истории, скрипнув, начал новый оборот. Подготовка к решающей битве стартовала.

Парижское утро, пропитанное запахом сырой Сены, накрыло площадь перед башней Сен-Жак тяжелым туманом. Выстраиваясь в штурмовые колонны, замерли серые каре наших полков. Контрастируя с их пугающей неподвижностью, по правую руку угрюмо топтались в грязи бородатые швейцарцы, больше напоминающие лесных разбойников, напяливших казенные мундиры. Особняком, ярким, почти неуместным пятном на фоне этой угрюмой военной машины, держался эскадрон французских дворян де Торси. Их побитые молью плюмажи и посеревшие от сырости кружева — жалкие остатки былой версальской роскоши — выглядели отчаянной попыткой сохранить лицо перед лицом надвигающейся мясорубки.

В центре композиции, урча прогретыми котлами, притаилась стая моих стальных хищников — десять «Бурлаков». Низкочастотная вибрация от их работы передавалась через подошвы сапог, заставляя дрожать древнюю парижскую брусчатку. Измазанные сажей механики, похожие на чертей, выбравшихся из преисподней ради техобслуживания, мельтешили между машинами: проверяли системы, контролировали давление пара. Проходя вдоль строя техники и раздавая итоговые указания, я был доволен. Все работало безупречно.

Петр, облаченный в простую, побитую в походах кирасу поверх зеленого мундира, возвышался над строем пехоты. Никаких пафосных речей с броневика. Император просто шагал вдоль шеренг и тяжелой ладонью хлопал по плечам и отпускал соленые, понятные только служивым шутки. Спины гвардейцев выпрямлялись, а пальцы, побелевшие от холода, крепче стискивали ложи фузей. Словно живая динамо-машина, он, проходя мимо, подзаряжал этот огромный человеческий аккумулятор своей бешеной статикой.

Строгая геометрия военного лагеря вдруг нарушилась: сквозь ряды офицеров у подножия башни просочились две женские фигуры, совершенно чужеродные здесь.

Анна. Спина как натянутая тетива боевого лука. Никаких заламываний рук или театральных обмороков, принятых в местных салонах. В ее бездонных темных глазах плескалась такая концентрация тревоги, что мне даже стало немного неуютно. Не помню кто в последний раз так за меня переживал. Может, Любава…

Подойдя вплотную, она молчала. Слова сейчас были бесполезны. Ледяными, мелко дрожащими пальцами она поправила мне воротник, который я, собираясь в темноте, застегнул кое-как.

Приподнявшись на цыпочки, она быстро коснулась губами моей небритой щеки. Благословение. Печать. Оберег высшего уровня защиты.

— Возвращайся, — ее шепот перекрыл еле слышное улюлюкание солдатни.

Чувствуя, как лицо заливает предательский румянец, я неловко кашлянул, пытаясь скрыть эмоции.

Периферийным зрением я фиксировал зеркальное отражение нашей сцены. К Меншикову, с важным видом натягивавшему лосиные перчатки, подошла Жаннет. Оправившаяся от болезни, с легким румянцем на щеках, она что-то шепнула ему на французском, поправляя съехавшую муаровую ленту. А затем — так же скромно и буднично — запечатлела поцелуй на его щеке.

Внутренний таймер отсчитывал секунды до неминуемого взрыва. За подобную публичную вольность Светлейший испепелил бы любого свидетеля, а саму девчонку стер в порошок вместе со своим уязвленным самолюбием. Однако вместо ожидаемого рева и брызжущей слюны Меншиков остолбенел. Грозный полубог русского двора, хлопал глазами, совершенно обезоруженный, словно юнец, впервые познавший женскую ласку за сеновалом. Смущенно крякнув в кулак и стрельнув глазами по сторонам, он поймал мой взгляд и вдруг расплылся в совершенно мальчишеской ухмылке.

Анна с Жанетт шустро удалилась поклонившись Петру, сдерживающего смешок.

Подойдя ко мне, Данилыч без лишних церемоний ткнул меня локтем в бок. В его глазах плясали веселые черти, а этот грубый жест переводился однозначно: «Ну что, брат, видал? Во дают наши бабы! Прямо перед армией!».

Ответная улыбка сама наползла на лицо. В эту секунду мы перестали быть временными союзниками, связанными политической необходимостью. Мы стали просто двумя мужиками, которых провожают на войну их женщины.

— К машинам! — громовой раскат голоса Петра перекрыл шум, возвращая нас в боевой режим.

Колонна прыгнула вперед, повинуясь резкому выбросу пара. Никакого парадного марша, только злой, агрессивный рывок на предельных оборотах. Взламывая резиноидами парижскую брусчатку и превращая ее в щебень, десять «Бурлаков» шли в авангарде стальной волчьей стаей. Следом, глотая пыль и едва поспевая за темпом техники, рысью двигалась пехота, чей топот сливался с низкочастотным рокотом двигателей в жуткую индустриальную симфонию. Мы неслись к Версалю.

Хлипкие заслоны, выставленные в спешке, прекращали существование за секунду до столкновения. Баррикады из перевернутых телег и вывороченных бревен разлетались в щепки, не способные погасить инерцию многотонных монстров. Французы жали на спусковые крючки мушкетов, но свинцовые пули лишь бессильно цокали по наклонным бронелистам, напоминая град, барабанящий по жестяной крыше. Страх охватывал врага задолго до того, как они могли различить наши знамена сквозь клубы дыма.

Однако подступы к самому Версалю заставили нас сбавить обороты. За ночь инженеры Дофина, надо отдать им должное, превратили идиллический пейзаж в зону смерти. На пологих, ухоженных холмах, окаймлявших королевский парк, развернулись полноценные артиллерийские батареи. Двенадцатифунтовые крепостные монстры, снятые с бастионов, смотрели на нас черными провалами жерл.

Едва мы вынырнули из-за лесополосы, горизонт озарился вспышками. С противным воем, режущим уши, первая чугунная болванка перемахнула через мою машину и ухнула где-то в тылу, оборвав чей-то крик. Вторая легла с недолетом, подняв фонтан земли и швырнув горсть камней в лобовую броню. Корпус «Бурлака» отозвался вибрацией.

— Маневрируй! — гаркнул я механику, перекрывая шум. — Рваный ритм! Не дай им взять упреждение!

Однако по ту сторону стояли не новобранцы, а мастера своего дела. Третий снаряд нашел свою жертву: головной «Бурлак» содрогнулся. Скрежет рвущегося металла аж до мурашек затянул нутро. Потерявшую управление машину развернуло поперек дороги, подставив незащищенный борт под следующий удар.

Расплата последовала мгновенно. Чугунный гостинец, пущенный с убойной дистанции вскрыл борт подбитой самоходки. Рваная пробоина на миг осветилась внутренней вспышкой — детонация боекомплекта или разрыв котла, — после чего из всех щелей повалил жирный дым. Не знаю, что там загорелось, но полыхнуло. Сорванный взрывом люк кувыркнулся в воздухе, выпуская наружу живые факелы.