— … потому мы и гнали машины сюда, — продолжал князь, выпуская струйку дыма в сторону востока. — С одной-единственной мыслью летели: подставить плечо. Помочь отбиться от австрияков и проклятых папистов. Освободить Государя из беды, коли он в нее попал.

Он замолчал.

— А дофин давно вычеркнул нас из списков друзей, — задумчиво сказал я, — переписав в графу «кровные враги». Это его сговор с англичанами привел нас в капкан.

Старый воевода задумался.

— А вы… — он повернулся ко мне, — … выходит, шли вслепую? Не знали, что мы идем? Не ждали подмоги?

— О таком подарке судьбы мы даже не мечтали, княже. Расчет строился на том, что мы в полной изоляции. Петербург далеко. Значит, и вы не знали, что французы сменили флаги?

— Не знали, — ответил он. — Последние депеши говорили, что вы идете на юг Франции. А потом — тишина.

Мы замолчали, каждый прокручивая в голове варианты развития событий. Технический ужас ситуации доходил до меня волнами. Отсутствие связи. Отсутствие системы «свой-чужой». Две русские армии, действующие в полном информационном вакууме, в тумане войны, на чужой территории. Они могли принять нас за мятежников или наемников. Один залп, одна ошибка канонира — и началась бы бойня. Свои против своих. Бессмысленная и беспощадная мясорубка в небе над Парижем.

Мы прошли по лезвию бритвы.

Порыв влажного ветра с Сены швырнул в лицо едкую смесь гари и запаха перепаханной взрывами земли. Черкасский гипнотизировал что-то внизу. Каждый думал о чем-то своем.

— Что ты сотворил с ним, инженер? — вопрос прозвучал без выражения, адресованный скорее чему-то внизу, чем мне.

— Поясни, княже.

— С Алексеем Петровичем. — Воевода поднял на меня взгляд, пронизывающий насквозь. — Какого беса ты в него вселил? Я ведь помню его… другим.

Он умолк, погружаясь в вязкую трясину прошлого. Над рекой, разрывая эту паузу, пронзительно вскрикнула чайка, принявшая руины за скалы.

— Помню его с Потешного двора, — голос князя стал скрипучим. — Государь, раздувая ноздри, сует мальцу рапиру, требует встать в стойку. А у щенка колени ходуном, лицо — мел мелом, в глазах животный ужас. Клинок звякает о камни, выпадая из потных ладоней, и сам Алексей сползает следом, готовый лишиться чувств. Отцовская тень пугала его больше, чем черт ладана. Вечно по углам жался, искал спасения в бабьем царстве, у мамок под юбками. Повзрослел — сменил нянек на монахов. Все отцовские затеи — флот, полки, ассамблеи — почитал за бесовщину. Мы, старики, — Черкасский скривил губы в горькой усмешке, — давно на нем крест поставили. Отрезанный ломоть. Пустоцвет. Ждали, что как только Государь преставится, так и реформам конец. Растащат бояре Русь по уделам, устроив Смуту.

Я мысленно хмыкнул. Не совсем так, но что-то похоже произошло. Смута.

— И вдруг. Бояре волосы на себе рвут, генералы бряцают саблями, орут до хрипоты, каждый свое требует. Сущий балаган. И посреди этого бедлама — он занимает отцовское кресло. И взгляд… Хозяина.

Черкасский подался вперед.

— Вместо ожидаемой истерики или кулачных ударов по столу, палата услышала вопросы. Спокойные, сухие, жалящие, точно осиное гнездо. «Идти на Варшаву, князь Голицын? Извольте. Предоставьте расходы по фуражу. Запасы пороха на полгода кампании. Где возьмете свинец — с церковных звонниц снимать прикажете?» Голицын, привыкший брать глоткой, поперхнулся собственной речью. Ответов у него не нашлось, зато у Алексея нашлись цифры. Ресурсы. Он загнал старика в угол одной арифметикой. Он мыслил… твоими категориями, инженер.

Князь сделал паузу. Я слушал, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Неужели? Тот самый Алексей, которого приходилось ломать через колено, вбивая здравый смысл подзатыльниками и унижением?

— Следом — военный совет по нашему походу, — продолжил воевода. — Горячие головы, вроде Долгорукова, рвались в драку. Требовали гнать твои «Бурлаки» напролом через Европу. Тут вышел Магницкий выложил расчеты. Уголь, вода, обозы, скорость. Долгоруков взвился, начал кричать про русскую удаль, про то, что нам преграды нипочем. И тогда поднялся Царевич.

Черкасский заглянул мне прямо в душу.

— Знаешь, как он его срезал? «Господа, — говорит, — доблесть — это прекрасно. Но война — это, прежде всего, математика. Так учил меня мой наставник». И посмотрел на Долгорукова так, что тот свалился на лавку и язык проглотил до конца совета. Одной фразой утихомирил свору.

Выбив трубку о каменный зубец парапета, старый князь выпрямился.

— На своем веку я повидал немало царей и наследников, Смирнов. Видел умных, дураков, храбрецов и трусов. Но впервые узрел человека, готового править не по праву крови, а по праву интеллекта. Того, для кого реестр и смета важнее титула. Ты научил его своим фокусам. Ты переплавил рыхлую руду в дамасскую сталь, выковал Государя.

Он отвернулся, пряча глаза, и уставился на дымящиеся руины поверженного Парижа.

— И за это, — добавил он тихо, так, что слова почти унес ветер, — тебе многое спишется. И здесь, и на Высшем суде.

Вердикт старого князя удивлял. Взгляд сам собой упал на ладони — широкие, огрубевшие, с въевшейся в поры смесью ружейного масла и копоти. Эти пальцы привыкли держать циркуль, рукоять сабли, рычаги управления паровых машин. Оказывается, все это время, незаметно для самого себя, они лепили нечто более сложное и хрупкое, чем легированная сталь — Императора. Да, я надеялся, мечтал. Но слышать подтвердение надеждам дорогого стоило.

Алексей фигурировал ак переменная с отрицательным значением. Заводской брак династии, сложный, капризный механизм, требующий постоянной отладки, чтобы его детонация не разнесла к чертям мою мастерскую. Возня с ним, бесконечные нотации, унизительная муштра, принуждение к мышлению — всё это воспринималось как тактическая неизбежность. Санитарная мера по устранению инфантильной помехи, способной пустить под откос локомотив прогресса.

А ведь я прекрасно помню кем должен был стать Алексей. Там, в моем учебнике истории, после смерти Петра зияла черная дыра, засасывающая страну в хаос. Трон, ставший игрушкой в пухлых руках бывшей портомои, физически неспособной удержать тяжесть скипетра. Пьяный угар гвардейских переворотов, где судьбу великой державы, занимающей шестую часть суши, решали не умные головы в Сенате, а луженые глотки сержантов Преображенского полка.

Перед глазами пронеслись призраки, которых больше не будет. Ссыльный Меншиков, некогда полудержавный властелин, умирающий от тоски и холода в ледяной норе Березова. Временщики Долгоруковы, рвущие страну на части. Мрачное десятилетие «бироновщины», когда немецкие фавориты Анны Иоанновны высасывали из России все соки, превращая империю в сырьевой придаток. Елизавета, добрая, но ленивая, тонущая в балах и нарядах. И, наконец, Петр Третий — жалкая карикатура на монарха, пруссак на русском престоле, презирающий собственный народ. Целый век стагнации, унижений, потерянных земель и упущенных возможностей. Сто лет, в течение которых Россия, этот исполинский организм, билась в лихорадке, пожираемая паразитами.

Я снова посмотрел на свои грязные руки. В голове прояснилось, словно ветер сдул остатки тумана.

Прав старик. Тысячу раз прав. «Шквалы», «Бурлаки», дымящиеся руины вражеских бастионов, даже сам Париж у моих ног — всё это лишь декорации. Вспомогательный инструментарий, грубое железо, обреченное ржаветь и устаревать. Истинный шедевр, мой Magnum Opus, дышал сейчас где-то в ставке, отдавая приказы. Алексей.

Сконструировав сильного, циничного, технически грамотного и — что критически важно — законного наследника, я совершил большее, чем технологический прорыв. Я переписал исходный код истории. Вырезал раковую опухоль целой эпохи безвременья. Обеспечил преемственность не просто фамилии, но Идеи. Теперь, когда Петр уйдет, механизм не остановится. Шестеренки, смазанные кровью и потом, продолжат вращаться.

Мир вокруг на секунду обесцветился, превратившись в строгий черно-белый чертеж. Вот он — смысл. Оправдание всей крови, всей грязи, всей лжи, через которые пришлось пройти. Сальдо сошлось.