Центр плаца занимал наскоро сколоченный катафалк. На нем возвышался гроб, обитый черным бархатом. Пустой, разумеется, но от этого не менее зловещий. На крышке сиротливо лежали моя шпага и какая-то треуголка со сбитым плюмажем — единственные «тела», удостоившиеся погребения. Вокруг замерло живое каре: русские, французы, швейцарцы. Знамена клонились к земле, барабаны, обтянутые черным крепом, молчали.

Я скользил взглядом по лицам гвардейцев, с кем месил грязь на маршах и кого вытаскивал из огненных мешков. Сейчас они напоминали статуи. У самого гроба застыл Нартов. Живое, подвижное лицо механика превратилось в серую, безжизненную маску. В его глазах, устремленных на бархатную крышку, читалась такая бездна вины, что у меня внутри что-то оборвалось. Да что ж такое…

Скрип тяжелых ботфортов разрезал тишину. К катафалку приближался Петр. Никакого золота и лент — простой зеленый мундир преображенца, запыленный, скромный. Остановившись у гроба, он долго молчал, гипнотизируя взглядом лежащее оружие.

Первые слова царя прозвучали шепотом, но в тишине площади этот хриплый баритон услышали все.

— Красиво брехать не обучен, — Петр говорил, глядя в пустоту над головами солдат. — Не учили. Строить умею. Корабли водить умею. Воевать… — его пальцы сжали эфес моей шпаги. — И он умел. Лучше многих.

Он резко вскинул голову, обводя строй горящим взглядом.

— Донесли мне, что погиб он как герой. Спасти из пора хотел самого Дофина. Брехня. Не был он героем. Инженером он был. Другом моим был.

Слово «друг» он выплюнул с таким надрывом, что по спине пробежал мороз. Актерская игра перешла в ту плоскость, где ложь становится правдой.

— Убили его, — голос Петра набирал мощь, раскатываясь над плацем подобно грому. — Убили подло. В спину. Те, кто боится не штыка нашего, а ума нашего. Убили тем, что натравили против нас Дофина. Иначе и не было бы всего этого.

Петр махнул головой в сторону пепелищ Версаля. Выпрямившись во весь свой гигантский рост, он схватил шпагу. Сталь свистнула, рассекая воздух.

— Клянусь здесь, над гробом брата моего! — рев царя заставил вздрогнуть даже бывалых ветеранов. — Найду иуд. Всю Европу вверх дном переверну, но достану тех, кто Дофина одурманил и тем самым моего брата Смирнова убил. И заплатят они. Кровью своей заплатят!

С размаху он вонзил клинок в деревянную крышку гроба. Шпага вошла глубоко, вибрируя, как живая.

— За генерала Смирнова!

Ответный рев тысяч глоток будто качнул небо.

Стоя в этой беснующейся толпе, я чувствовал себя манипулятором, дергающим за нитки живых людей. И все же рассудок фиксировал, что это было необходимо. Жертва фигуры ради выигрыша партии.

Петр вдруг осекся, закрыл лицо широкой ладонью, и его могучие плечи заходили ходуном. По рядам прокатился сочувственный вздох — армия видела императора, раздавленного горем.

Меня же пробил холодный пот. Я слишком хорошо знал эти конвульсии!

Царь не рыдал, он давился смехом. Абсурдность ситуации, комизм похорон живого человека накрыли его с головой. Этот великий скоморох балансировал на грани провала. Еще секунда — и вместо скорби площадь услышит гомерический хохот, и тогда конец всей этой политике.

Но он справился. Опустив руку, Петр вновь явил миру лицо грозного мстителя.

Я выдохнул. Грандиозный спектакль, срежиссированный на костях моей прошлой жизни, удался.

Сумерки накрыли лагерь душным покрывалом. Напряжение дня сменилось оцепенением. В главном шатре, превращенном волей государя в поминальную залу, собрались избранные — верхушка командования, ближний круг и офицеры. И мне нашлось место, меншиковский толмач же — его свита.

Десятки толстых свечей чадили, отбрасывая на стены уродливые тени. Разговоры велись вполголоса, кубки поднимались молча, словно любой громкий звук мог оскорбить память «усопшего».

Мое место, согласно легенде о «толмаче Гришке», находилось у входа, среди столов для младших адъютантов и порученцев. Ушаков сработал чисто: никто из вельмож не удостаивал вниманием сутулую фигуру в дешевом камзоле. Неподалеку нависал глыбой Орлов, исполняющий роль негласного цербера. Рядом примостился Андрей Иванович Остерман — молодой вестфалец, чье включение в свиту было моей личной блажью.

За главным столом беседа текла вяло, спотыкаясь о неловкие паузы. Обсуждали депешу, доставленную взмыленным гонцом еще пополудни: «Крестовый поход» отменен официально. Папа Римский, проявив чудеса гибкости, отозвал свою буллу.

— Добились своего, ироды, — тяжелый серебряный кубок с грохотом врезался в дубовую столешницу, оставив на дереве глубокую вмятину. Темное вино выплеснулось. Лицо Петра исказилось. — Убили Петруху — и в кусты. Полагают, что дело сделано. Победили.

— Не просто полагают, мин херц, а уже, чай, бочки выкатывают, — подлил масла в огонь Меншиков, развалившийся в кресле с видом оскорбленной добродетели. — В Лондоне сейчас наверное салюты небо коптят. Мыслят так: без него мы — как без рук. Что ты теперь, государь, словно медведь, которому зубы выбили, порычишь тут во Франции, да и поползешь в свою берлогу раны лизать.

— Мы им устроим пляски, — процедил Пётр. — Такие пляски, что земля под ногами гореть будет. На их же костях станцуем.

Несмотря на браваду, в интонациях царя сквозила растерянность. Они привыкли опираться на мои решения, на мои «чудеса». А теперь, когда чудотворец официально мертв и сидит в двух шагах в драном парике, они напоминали слепых котят.

— Европа пребывает в иллюзии триумфа, — послышался тихий голос с характерным вестфальским акцентом.

Андрей Иванович Остерман, будущий вице-канцлер, а ныне скромный секретарь, вертел в тонких пальцах оловянную кружку. Хмель уже коснулся его рассудка, сняв привычные оковы осторожности, однако мыслил немец по-прежнему ясно. Говорил он формально Орлову, но его взгляд сверлил пространство.

— Они убеждены, что, устранив фигуру генерала Смирнова, выиграли. Что русский царь, увязнув во французском наследстве, потерял темп, ослаб, выпустил вожжи. Они пьют за победу, а я… — он сделал большой глоток, поморщившись от кислятины, — … я почему-то вижу наше поражение.

Орлов, до этого мрачно изучавший дно своей кружки, медленно повернул голову. Его бычий взгляд уперся в щуплого немца.

— Это с чего ж поражение, немец? — пророкотал он, набычившись. — Париж под нами. Французы нам в рот смотрят. Враг драпает, только пятки сверкают.

— Париж наш, бесспорно, — кивнул Остерман, не отводя глаз. — Но какова цена? Мы потеряли нечто важное, чем одного человека. Мы потеряли инерцию. Пока здесь будут делить должности и короновать нового монарха Вена и Лондон сделают то, чего не могли добиться пушками. Они выиграли время — самый ценный ресурс войны.

Я слушал молодого немца и понимал насколько он прав. Этот человек, сидящий рядом со мной, зрил в самый корень, озвучивая мои собственные, самые темные страхи.

Нечеловеческая геометрия Реймсского собора давила, спрессовывая пространство и время. Зажатый между двумя накрахмаленными служанками и обозником, источавшим убойный коктейль чеснока с перегаром, я с трудом сдерживал тошноту. Впрочем, инженерная профдеформация брала свое, переключая фокус внимания с запахов на конструкции. Вместо благоговейного трепета перед витражными ликами мозг автоматически рассчитывал вектора нагрузок на нервюры сводов и прикидывал химический состав стекла в свинцовых переплетах.

— Ишь ты, как складно сложили, — пробасил обозник, бесцеремонно работая локтем. — Камушек к камушку. У нас бы так избы рубили — цены б им не было.

В ответ я лишь хмыкнул. Там, где он видел аккуратную кладку, передо мной разворачивалась величественная задача по сопромату, решенная безымянным гением XII века. Здесь, среди древних камней, ощущение собственной инородности накрывало с головой.