— У него есть выбор? — я отбросил уголек и вытер руки тряпкой. — Без наших Катрин и наших технологий, король — просто самозванец. Он подпишет. Особенно если этот ультиматум ему принесет русский воин, исполняющий последнюю волю погибшего друга.

Светлейший расплылся в улыбке. Актерский талант в нем пропадал великий. Он сгреб бумаги со стола, и выражение его лица мгновенно сменилось на скорбно-торжественное.

— Пойду, обрадую Государя. Твое… завещание придется ему по вкусу.

Остаток дня прошел в томительном ожидании. Я сидел в шатре, прислушиваясь к звукам снаружи, и представлял сцену в ставке. Петр, облаченный в скромный преображенский мундир, без регалий, должен был играть роль безутешного мстителя. Речь о «последней воле», о вечном братстве народов, скрепленном кровью «павшего героя»… Де Торси, придавленный чувством вины — ведь трагедия разыгралась на его земле, — не имел морального права торговаться.

Когда вечером Меншиков вернулся, по его сияющему виду все стало ясно без слов. Контракт века был заключен. Глядя на догорающую свечу, я понимал: одним росчерком пера мы перекроили карту Европы радикальнее, чем десятком выигранных сражений.

Конечно, французы не идиоты. Со временем, оправившись, они попытаются вырваться из этих объятий. Но к тому моменту, когда они осознают суть ловушки, будет поздно. Мы посадим их на иглу наших технологий, опутаем паутиной железных дорог и стандартов. Главное сейчас — запустить этот механизм, проложить «шелковый путь» нового времени. А там история пойдет уже по другой колее. По нашей колее.

Смахнув со стола лишние свитки, я развернул чертежи «Змея Горыныча». Пергамент, придавленный по углам тяжелыми медными подсвечниками, тихо зашуршал, словно предвкушая работу. С топливом вопрос был закрыт, стабилизация в полете тоже больше не вызывала бессонницы. Боевая часть, начиненная гремучей смесью, ждала своего часа. Оставался последний, связующий элемент мозаики — пусковая установка. Механическое сердце, призванное превратить разрозненную кучу ракет в единую систему подавления.

В голове уже сложился образ: пакет из шестнадцати рельсовых направляющих, задранных в небо, способный одним огненным выдохом выжечь гектар вражеской пехоты. Задача казалась тривиальной, чисто слесарной — обеспечить надежный старт.

Уголь, скрипя по шероховатой бумаге, быстро набросал эскиз. Единый, массивный рычаг, соединенный тягами с шестнадцатью подпружиненными бойками. Схема простая. Дернул ручку — тяги сыграли, пружины разжались, и шестнадцать молоточков одновременно ударили по капсюлям. Грохот, дым, победа. Надежно и грубо. Я уже было потянулся за новым листом, чтобы детализировать узлы крепления, как рука замерла в воздухе.

Остановила меня интуиция — неприятное чувство «инженерного зуда», подсказывающее, что в красивой теории кроется фундаментальный изъян. Отложив уголь, я прикрыл глаза, заставляя воображение прокрутить работу механизма в динамике.

Воображение «нарисовало» картинку залпа: шестнадцать пороховых двигателей, воспламеняющихся в единый миг. Струи раскаленных газов, вырываясь из сопел под чудовищным давлением, мгновенно превращали пространство позади установки в кипящий ад. Возникающая зона турбулентности неизбежно начинала жить своей жизнью. Газовые потоки, расположенные слишком близко, неизбежно начнут взаимодействовать, сталкиваться, порождая непредсказуемые вихри и перепады давления.

Ракеты, еще не успевшие набрать маршевую скорость и стабилизироваться вращением, окажутся в эпицентре аэродинамического хаоса. Они начнут «расталкивать» друг друга, сбиваться с курса, кувыркаться в воздухе. Вместо смертоносного веера, накрывающего цель по площади, я получу неуправляемый фейерверк. Снаряды пойдут в молоко, зароются носами в грунт перед пусковой, а при худшем раскладе — ударят по своим же позициям. Вместо грозного оружия я рисковал получить дорогую, смертельно опасную шутиху, способную похоронить расчет вместе с надеждами на победу.

Вскочив с табурета, я нервно зашагал по тесному пространству шатра, сшибая плечами подвешенные пучки трав. Злость на собственную близорукость жгла изнутри. Как можно было упустить газодинамику плотного пакета? Попытки решить проблему «в лоб» рассыпались одна за другой. Разнести направляющие шире? Установка превратится в монструозную конструкцию, которую ни одна лошадь не сдвинет, а шасси «Бурлака» просто рассыплется. Поставить газоотводные щитки? Слишком сложно в изготовлении, слишком тяжело, да и металл прогорит после пары залпов.

Тупик. Изящная идея разбивалась о грубую физику реального мира.

Я мерил шагами земляной пол, бормоча проклятия, пока взгляд бессмысленно скользил по пляшущим теням на брезенте. Спасение пришло из полузабытых детских воспоминаний. В ушах, заглушая тишину шатра, зазвучал специфический, ни на что не похожий вой. Гвардейский миномет. «Катюша».

Нарастающий, леденящий душу скрежет: «Вжжжжж-вжжжжж-вжжжжж…».

Они не стартовали залпом! Ракеты сходили с направляющих каскадом, с крошечной, в доли секунды, задержкой. Одна за другой, словно костяшки домино. В детстве я считал это художественным эффектом, кинематографической условностью. Теперь же передо мной раскрылась вся гениальная простота инженерного замысла.

Этот микроскопический интервал — ключ ко всему. Он давал время газовому облаку предыдущей ракеты рассеяться, освобождая дорогу следующей. Каждый снаряд уходил в «чистое» небо, не испытывая возмущений от соседа.

Вот оно, преимущество попаданца. Мне не нужно изобретать велосипед годами, набивая шишки и хороня испытателей. Я знаю конечный результат, мне нужно лишь восстановить путь к нему, используя примитивные инструменты восемнадцатого века. К тому же, последовательный пуск решал еще одну критическую проблему — нагрузку на шасси. Вместо одного чудовищного удара отдачи, способного переломить оси телеги, конструкция примет серию коротких, вполне переносимых толчков.

Скомканный чертеж одновременного спуска полетел в угол, к грязным сапогам. Я снова склонился над столом, лихорадочно соображая, как реализовать этот принцип здесь и сейчас. Никакой электроники, никаких реле времени. Только чистая механика.

Вал с кулачками? Если вращать его вручную — дрогнет рука солдата, собьется темп. Нужна автоматика. Взгляд упал на карманные часы. Анкерный механизм. Храповик. Зубчатое колесо и «собачка», позволяющая пружине разворачиваться дозированно, щелчок за щелчком.

Уголь вновь заплясал по бумаге, рождая новый механизм. Единый рычаг теперь не бил по капсюлям, а взводил мощную спиральную пружину — благо, часовых дел мастера в Европе есть отменные. Высвобождаясь, пружина начинала вращать вал с единственным кулачком-эксцентриком. И этот кулачок, совершая оборот за оборотом, последовательно нажимал на спусковые крючки каждого из шестнадцати стволов.

А чтобы вал не раскрутился мгновенно, превратив стрельбу в хаос, на ось я насадил простейший центробежный регулятор с раздвижными грузиками — прообраз того, что позже прославит Уатта. Меняешь вес грузиков — меняешь интервал между выстрелами.

Элегантно и надежно. А, что самое главное, ремонтопригодно в любой полковой кузнице.

Отложив источившийся огрызок угля, я потянулся, разгоняя застоявшуюся кровь. Руки по локоть были в черной пыли, словно у кочегара, огарок свечи чадил, наполняя выстывший шатер запахом горелого сала, зато физический дискомфорт сейчас не имел никакого значения. На столе лежал готовый проект. Решение, найденное на стыке эпох: знания будущего, воплощенные в железе и дереве прошлого.

С рассветом лагерь онемел. Привычная какофония — лязг металла, ржание лошадей, перебранки каптенармусов — растворилась. По личному приказу государя все работы встали. Армия прощалась со своим генералом.

Втиснутый в заднюю шеренгу Преображенского полка, зажатый между локтями двух рослых гренадеров, я идеально сливался с серой массой. Никому и дела не было до сутулого толмача Гришки — «пустого места» из свиты Светлейшего. Меншиков сработал на совесть: облезлый парик, обильно присыпанный дешевой пудрой, и заношенный, пахнущий плесенью плащ превращали меня в невидимку. Иронично до дрожи: стоять зрителем в партере на собственной панихиде.