— Я… капитан Д’Эссо. М-монсеньор генерал… — язык заплетался, отказываясь повиноваться хозяину. — Мы… мы просим о перемирии.

Просим. В этом слове, произнесенном офицером элитной части, сквозила капитуляция. Или у меня проблемы с переводом? Нет, акустика здесь отменная.

— Перемирие? — Кривая усмешка сама собой наползла на лицо. — Любопытный тактический маневр. Еще вчера вы готовились накормить нас свинцом. Что изменилось?

— Произошли… определенные обстоятельства, — пробормотал он.

— Обстоятельства? — Сократив дистанцию еще на шаг, я заставил его попятиться. — Порох отсырел? Или в винных погребах Версаля показалось дно?

В ответ — тишина.

— Хорошо, капитан. Вы можете сдаться. Прямо сейчас. Гарантирую жизнь личному составу. Офицерам оставлю шпаги.

Само слово «сдаться» подействовало явно негативно. Вскинув голову, он полоснул меня взглядом.

— Никогда! — Слова вылетали вместе с брызгами слюны. — Мы — гвардейцы Короля! Плен для нас — бесчестье! Мы умрем на стенах, однако оружия не сложим!

Реакция выглядела абсурдной. Гордость — это понятно, однако здесь она граничила с шизофренией. Дрожать, вымаливая перемирие, и одновременно лезть в бутылку при упоминании плена? Система уравнений не сходилась. А ведь ему было страшно. Это видно невооруженным взглядом. Кажется, я чего-то не понимаю.

— Чего вы на самом деле боитесь, капитан? — Тон сменился. — Нашего штурма?

Едва заметное отрицательное движение головой.

— Мы не боимся вас, генерал… — шепот сорвался с губ, глаза снова забегали, сканируя туман.

Он осекся. Закусил губу.

Что у них там произошло? Бунт? Эпидемия? Дезертирство? Окружающая мгла сгущалась, превращая звуки нашего лагеря — далекое ржание коней, лязг железа — в подводное эхо.

— Я… я не могу говорить.

— Тогда зачем этот спектакль? Тянете время?

— Я объясню. Всё объясню, — в его взгляде читалась мольба. — Однако мне нужно ваше слово, что перемирие будет. Что штурм не начнется, пока вы меня не выслушаете. Нам нужен перерыв от боя. Хотя бы пара часов.

— Чтобы сбежать? Или дождаться подмоги от друзей?

— Нет у нас друзей! — Крик боли был настолько искренним, что мой детектор лжи дрогнул. — Мы одни! Поймите, генерал… Просто дайте слово, что не отдадите приказ на атаку немедленно!

Классическая дилемма. На одной чаше весов — сбивчивый лепет перепуганного мальчишки. На другой — возможность захлопнуть ловушку, воспользовавшись хаосом врага. Однако риск велик: если он не врет, если во дворце произошел некий форс-мажор, слепой штурм может стоить мне тысяч жизней.

Обернувшись, я бросил взгляд на холм. Сквозь молочную пелену проступал гигантский силуэт Петра. Царь ждал.

Логика требовала атаковать. Верить противнику, останавливать запущенный механизм войны из-за истерики капитана — глупо. Однако интуиция уже не раз вытаскивавшая меня с того света, настойчиво сигналила об обратном.

Решение созрело мгновенно.

— Хорошо, капитан. — Мой голос прозвучал неожиданно громко. — Даю слово. Ттишина до полудня. Ваши люди не стреляют, мои остаются на позициях. А теперь — выкладывайте.

Капитан судорожно втянул воздух, напоминая утопленника, которого только что выволокли на берег. Грязная перчатка прошлась по лицу, размазывая в серую кашу пот и туманную изморось.

— Вчера вечером… после того, как ваши механические дьяволы перемололи нашу артиллерию, дворец накрыл хаос. — Речь его была быстрой, рваной, окончания слов проглатывались. — Ожидание немедленного штурма парализовало волю. Офицеры метались, выкрикивали бессмысленные приказы, которые никто не исполнял. Затем… затем всю гвардейскую верхушку срочно затребовали в тронный зал.

Взгляд француза расфокусировался, упершись в молочную пелену тумана, словно там, в пустоте, снова разыгрывалась вчерашняя сцена.

— Мы готовились принять последний бой, умереть на стенах с честью. Вместо этого к нам вышли Дофин и мадам де Шуэн. Его Высочество вел себя… неестественно. Бегающий взгляд, трясущиеся руки, при этом — громкий, почти веселый голос. Он рассыпался в благодарностях за верную службу, говорил о гордости. А следом… приказал выкатить бочки с лучшим вином из королевских запасов. И объявил, что дарует своей «бесстрашной гвардии» ночь отдыха перед решающей битвой.

Слушая его, я ощущал, как волосы на затылке начинают шевелиться. Отдых? Попойка? В ночь перед гарантированным штурмом? Это выходило за рамки простой глупости. Это пахло саботажем или полным психическим распадом командования.

— Всех, — продолжал капитан, — сняли с постов. Стены, ворота, караулы — всё брошено. Нас загнали в Большую галерею, где уже ломились столы. Мясо, хлеб, вино рекой… Настоящий пир во время чумы. Приказ был однозначным: есть, пить и спать.

Он сделал паузу, собираясь с силами.

— Вино оказалось крепким, а люди — измотанными. Хмель ударил в головы мгновенно. Спустя час Большая галерея превратилась в лежбище: гвардейцы спали прямо на столах и на полу. Я тоже пригубил кубок, однако что-то не давало покоя. Притворившись мертвецки пьяным, я заполз в темный угол, за тяжелую бархатную портьеру.

Голос капитана упал до шелестящего шепота.

— Вам лучше самим увидеть, — он отошел в сторону приглашающее протягивая руку ко входу во дворец.

Капитана колотило. Мой мозг сбоил, пытаясь обработать входящие данные. Тени, красные глаза, неестественная моторика… Звучит как бред сумасшедшего, чей рассудок треснул от перенапряжения.

Однако соматику не подделать. Животный ужас, читавшийся в каждом движении француза, был настоящим. Симуляция исключалась. Оставалось понять переменную, способную за одну ночь превратить закаленного гвардейца в заикающуюся развалину.

Отбросив мистику — я человек двадцать первого века, демоны под кроватью не мой профиль, — я начал просчитывать вероятности. За любым «кошмаром» всегда стоит физика, химия или психология.

Для ловушки схема слишком сложная. Зачем этот спектакль с перепуганным парламентером? Проще выманить меня на нейтральную полосу и повязать. Значит, во дворце действительно произошел форс-мажор, обнуливший все предыдущие расклады. Слепой штурм в таких условиях грозит катастрофой: мы рискуем вломиться в капкан, расставленный третьей силой.

Решение сформировалось.

Развернувшись к лагерю, я нашел взглядом вершину холма. Сквозь туман смутно проступала гигантская фигура Петра. Царь ждал. Подняв руку, я подал условный сигнал: «Все в порядке».

Затем внимание снова переключилось на француза.

— Ведите, капитан. Показывайте.

Кивнув с явным облегчением, он, все еще дрожащей рукой, указал на темную громаду ворот Версаля.

Тяжелые створки сомкнулись за спиной с чугунным стоном, отсекая нас от шума лагеря. Внутренний двор встретил акустическим вакуумом. Темные провалы окон, отсутствие часовых, пустота.

Д’Эссо шел впереди. Дрожь унялась, сменившись дерганой походкой человека, вынужденного снова спуститься в ад. Эхо наших шагов под сводами пустых коридоров казалось единственным доказательством существования жизни. Воздух здесь был спертым и тяжелым. К ароматам дорогого табака и прокисшего вина примешивался тошнотворно-сладкий, медный дух.

В дальнем конце зала, за импровизированной баррикадой из наваленных в кучу стульев, гобеленов и перевернутых столов, жались друг к другу несколько десятков солдат. При нашем появлении стволы мушкетов взлетели вверх. Они провожали нас молчаливыми взглядами.

— Там… — прохрипел капитан, указывая трясущимся пальцем на двери.

Набрав полные легкие воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду, я толкнул створку.

Шаг внутрь — и реальность дала трещину — открывшаяся картина парализовала сознание.

Кошмар — слишком мягкое слово для этой скотобойни. В русском языке, да и во французском, вряд ли найдутся эпитеты, способные передать геометрию этого ужаса.