Я опустился на жесткое сиденье. Гудящие ноги и раскалывающаяся голова напомнили, что ресурс организма выработан почти до нуля.

— Моя смерть, Александр Данилович, — начал я. — Это тяжелая артиллерия. Гибель «чернокнижника» развязывает Петру руки. Он больше не покровитель еретика, он — карающая длань. Армия, народ, европейские дворы — все спишут любую жестокость, любой драконовский указ на счет праведного гнева. И второе. В Лондоне и Вене сейчас потирают руки.

— Еще бы, — хмыкнул Меншиков. — Они устранили «русского дьявола», главную угрозу. Триумф расслабляет, заставляет терять хватку. Они уверены, что без тебя машинерия встанет, превратившись в груду металлолома.

Мои губы сами собой растянулись в кривую усмешку. Светлейший все прекрасно понимает.

— Однако я видел «Катрины» князя Черкасского. — Я кивнул. — Они подогнали шестерни идеально. Механизм стал самостоятельным. Промышленная революция запущена и набирает обороты. Этот маховик не остановит ничья смерть. Даже моя.

Меншиков уже видел картину в целом.

— Изящно, — протянул он, смакуя вино. — Дьявольски изящно. Решено. Ты — покойник, мир его праху. А я… — он на секунду замер, глядя в потолок шатра, — … я стану главным плакальщиком империи. Устрою такие похороны, что Версаль удавится от зависти.

Вскочив с поразительной прытью, он подлетел к дорожному сундуку, окованному железом. Крышка откинулась, и на свет божий был извлечен пышный, завитой локонами парик — монументальное сооружение, явно припасенное для триумфального въезда в какую-нибудь европейскую столицу.

— Каков фасад? — Светлейший повернулся к нам, принимая трагическую позу. Он подошел к ко мне и водрузил это безобразие мне на голову. — С такой скорбной миной мне и Папа Римский отпущение грехов без очереди выпишет, хоть я и не католик.

Зрелище балансировало на грани фарса, но я знал, что Меншиков не шутит. Он уже вжился в роль, и исполнит её гениально.

— Теперь — о круге допуска, — вернул я разговор в практическое русло. — Герметичность — залог успеха. Ты, я… — взгляд переместился на Орлова.

Василий все так же подпирал вход, сверля Меншикова тяжелым взором.

— И Орлов. Свидетель необходим.

— Негусто, — возразил Меншиков, поправляя локон перед мутным зеркалом. — На троих такую тайну соображать рискованно. Нужен четвертый. Тот, кто обеспечит твою… загробную неприкосновенность. Человек, чья профессия — подозревать даже собственную тень.

— Ушаков?

— Именно. Андрей Иванович — твой цепной пес. Он обязан знать правду, дабы охранять тебя не по приказу, а по совести.

Аргумент был железный. Ушаков с его паранойей и тотальным контролем идеально подходил на роль хранителя ключей от этого склепа.

— Добро.

Меншиков гаркнул адъютанта, короткий приказ улетел в ночь. В шатре вновь воцарилась тишина. Мы ждали. Вся эта интрига, пляска на собственных костях, требовала запредельного напряжения ума. Я прикрыл глаза, позволяя темноте немного успокоить пульсирующую боль в висках. Кажется, я заслужил хотя бы минуту холостого хода, чтобы сбросить давление.

Едва адъютант растворился в сумерках, азартный угар Светлейшего выветрился. Вино исчезло в его глотке одним жадным глотком. Он уставился на оплывающий огарок свечи, словно искал в пляске огня оправдание нашему безумству. Орлов же врос плечом в центральный столб, продолжая хранить угрюмое молчание — всем своим видом гвардеец демонстрировал недоверие к новоявленному союзнику.

— План хорош, — голос Меншикова был едва слышен. — Шестеренки крутятся, всех обставим. Однако…

Слова застряли у него в горле. Пауза затягивалась.

— Одну вещь ты не учел. Гнев Государя.

Сердце пропустило удар.

— Прощения не жди, — продолжал Данилыч, не отрывая взгляда от фитиля. — Предательство он бы понял. Ложь во спасение — принял. Но то, что ты сейчас с его душой сотворил…

Я молчал. Логика подсказывала возразить, но интуиция уже рисовала страшную картину.

— Он ведь не генерала лишился и не «чернокнижника», — Меншиков медленно повернул голову. В его взгляде читались и жалость, и осуждение. — Он сегодня сына похоронил. Любимого.

Каждое слово входило в сознание, как раскаленный гвоздь. Я вспомнил лицо Петра у пожарища. Искаженное, перекошенное такой черной тоской, от которой стынет кровь. Он умирал вместе со мной. Я спас Империю, но, похоже, ампутировал у Петра Алексеевича кусок сердца.

— Выдержит, — выдавил я, пытаясь убедить скорее себя. — Сталь закаляется в огне.

— Закалится, — кивнул Меншиков. — Или перегорит и станет хрупкой. А когда правда всплывет… на плаху он тебя не пошлет. Хуже. Ты станешь для него пустым местом.

Тягостный разговор оборвался шорохом откидываемого полога. На пороге возникла вытянутая в струну фигура Андрея Ивановича Ушакова. Вошел он бесшумно, ступая мягко, по-кошачьи. Цепкие, глубоко посаженные глазки ощупывали пространство, фиксируя каждую мелочь: недопитое вино, растерянность Орлова, парадный парик герцога и, наконец, темный силуэт в углу.

— Звали, Александр Данилович? — голос такой же бесцветный, как и лицо.

— Звал, Андрей Иванович, — Меншиков мгновенно нацепил маску радушного хозяина. — Дело государственной важности. Особой секретности. Представляю тебе… — театральная заминка, — … нового нашего толмача. Женевских кровей. Звать Гришкой. Определен к моей особе для разбора хитроумных цифирей. Прошу любить и лишних вопросов не задавать.

«Гришка». Шутник Светлейший.

Ушаков молчал. Его взгляд уперся в меня. Он будто вскрывал меня, слой за слоем, как опытный мастер осматривает сложный механизм, пытаясь понять: перед ним оригинал или искусная подделка. Я выдержал этот досмотр, не отводя глаз.

И тут он аж в лице изменился.

Сначала дрогнул угол бескровных губ, затем по мертвому лицу пошла рябь живой эмоции. Ушаков улыбался. Широко, почти по-мальчишески, обнажая зубы — зрелище столь редкое, что могло бы считаться знамением. Ни слова не слетело с его уст, но в глазах, привыкших видеть лишь измену и грязь, вспыхнуло чистое, незамутненное облегчение. Для человека, чья профессия — паранойя, мое присутствие здесь стало личным триумфом. Смерть, которую он не сумел предотвратить, отступила.

Немая сцена скрепила договор надежнее клятв на крови. Ушаков все понял мгновенно, без лишних разъяснений. Кивнув, он стер улыбку с лица, возвращая привычную непроницаемость.

— Приказания, ваше сиятельство?

— Простые, — Меншиков вновь вошел в роль фельдмаршала. — Гришка наш — человек науки, нелюдимый. Работает затемно. Покой его блюсти строжайше. Выделить отдельный шатер в моем обозе. И караул. Такой, чтобы муха без доклада не пролетела.

— Исполню, — отчеканил Ушаков.

Разворот через левое плечо — и он исчез, растворившись в ночи так же тихо, как появился. Спустя десять минут снаружи послышалась приглушенная возня. Верные люди Светлейшего, действуя с проворством корабельных плотников, уже возводили мое новое жилище — неприметную палатку, затерянную среди фургонов с провиантом. Мой персональный бункер был готов.

Выскользнув из брезентового чрева своего нового жилища — безымянной палатки, затерянной в хвосте меншиковского обоза, — я подставил лицо сырому ветру. Лагерная машина уже крутила свои шестерни в привычном ритме: от котлов тянуло салом и дымом, гренадеры драили фузеи, штопали прожженные мундиры и лениво переругивались. До сутулой фигуры в сером плаще никому не было дела. Я стал невидимкой. Лишней деталью. Просто Гришкой.

Надвинув капюшон до переносицы, я направился к дворцу. Руины Версаля продолжали источать смрад. Едкая гарь, густо замешанная на запахе мокрой земли и сладковатом духе горелой плоти, драла горло. У развороченных ворот копошились похоронные команды. Вымазанные сажей солдаты растаскивали завалы, извлекая из-под рухнувших балок то, что осталось от защитников и слуг. Людская молва, этот самый быстрый телеграф, уже вовсю отливала бронзовый монумент моей гибели.