Толпа шумно выдохнула, словно пробитый воздушный шар. Август прикрыл глаза, не веря свалившемуся счастью.

— В Российской Империи, — продолжал Петр, раскатывая слова и наслаждаясь произведенным эффектом, — слово Наместника твердо, как гранитный монолит. И коль скоро сын мой, Алексей Петрович, счел возможным даровать тебе жизнь, Иван Степанович… значит, так тому и быть. Я не стану отменять его волю.

Мазепа сузил глаза.

— Но! — Петр выбросил вверх указательный палец, призывая к тишине. — Я вижу здесь истинно государственный ум.

Подойдя к гетману почти вплотную, он навис над ним грозовой тучей.

— Ты думаешь, ты купил свободу, старик? — спросил он громко, адресуя вопрос даже задним рядам. — Ошибаешься. Ты купил себе право догнивать свой век в позоре и нищете. Мой сын проявил мудрость, достойную царя Соломона. Он рассудил, что золото, которое ты годами крал, послужит России лучше, чем твоя старая, плешивая голова на пике.

Петр рассмеялся. Смех был недобрым, злым, уничтожающим — так смеется победитель над поверженным, но еще живым врагом.

— Ты теперь не гетман, Иван. Ты пуст. Алексей выжал тебя досуха. И я восхищаюсь его хваткой.

Развернувшись на каблуках, он обратился к Августу:

— Брат мой, — царь развел руками, демонстрируя широту души. — Я не имею к тебе претензий. Ты укрывал частное лицо. Бедного, несчастного старика, отдавшего все до последнего гроша, лишь бы дышать воздухом свободы. Храни его. Корми его. Если у тебя, конечно, найдется лишняя тарелка похлебки для нищего приживалы.

По лицу Августа поползли красные пятна. Король осознал глубину ямы, в которую угодил: он рисковал войной с гигантом ради человека, чья капитализация обнулилась прямо здесь, на этом паркете. Политический вес Мазепы испарился.

Петр снова повернулся к гетману. Тот стоял, посеревший, сжимая свой драгоценный свиток, который вдруг превратился из охранной грамоты в справку о банкротстве.

Пошарив в глубоком кармане простого зеленого кафтана, царь выудил медный пятак. Подбросил на ладони, поймал и, прицелившись, небрежным щелчком отправил монету под ноги Мазепе. Звякнув о натертый паркет, медяк волчком закрутился у сапог гетмана, отбрасывая тусклые блики.

— Возьми, Иван, — голос Петра звучал буднично, как будто он подавал милостыню на паперти. — На пропитание. А то ведь, чай, поиздержался в дороге. Негоже бывшему моему союзнику с голоду пухнуть.

Контрольный выстрел в голову репутации. Зал перестал дышать. Шляхтичи стыдливо отводили глаза.

— Идем, Алексашка, — бросил царь, не оглядываясь. — Душно здесь. Делами пахнет… мелкими.

Он зашагал к выходу, разрезая расступающуюся толпу как ледокол паковый лед. Мы двинулись в кильватере. Меншиков сиял, как начищенный тульский самовар, метая по сторонам победительные взгляды. Я же семенил в хвосте, чувствуя, как по спине, под мокрой рубахой, стекает холодный пот. Пронесло. Мы вырулили из штопора. Но какой ценой?

Мы покинули дворец под гробовое молчание, оставив за спиной руины гетманской славы и ошарашенную Европу. Петр I только что одержал одну из самых блестящих побед, не пролив ни капли крови, лишь вовремя признав тактическое поражение.

Тяжелая дверца захлопнулась, отсекая нас от сырости дрезденского утра и любопытных глаз. Герметичная коробка экипажа мгновенно превратилась в скороварку под критическим давлением. Маска вальяжного триумфатора, которую Петр так виртуозно носил на публике, сползла, обнажив перекошенное бешенством лицо.

— Сука! — рев, от которого, казалось, лопнут стекла, заставил вздрогнуть даже прожженного Меншикова.

Кулак императора — кувалда из плоти и кости — с тошнотворным хрустом впечатался в обитую бархатом стенку. Дерево под дорогой тканью жалобно треснуло, не выдержав перегрузки.

— Я хотел его крови! — Петр метался взглядом по тесному салону, ища, на чем сорвать злость. — Я хотел видеть его кишки! Я хотел, чтобы он выл, как пес! А вместо этого… пфенниги ему кидаю!

Он задыхался от невыплеснутой агрессии. Разум принял доводы, просчитал выгоду, но сердце требовало сатисфакции. Эмоции отца, чье доверие предали, бурлили, перекрывая доводы холодного политика.

— Тварь! Гадина! Ушел! Живым ушел!

Меншиков вжался в угол, пытаясь мимикрировать под обивку сиденья. Я сидел напротив, сохраняя неподвижность каменного истукана. Лезть сейчас под горячую руку было равносильно попытке остановить маховик паровой машины голыми руками. Надо дать стравить давление.

Карета тронулась, качнувшись на брусчатке. Петр тяжело, словно мешок с песком, осел на сиденье, срывая с шеи тесный галстук.

— Ну, инженер, — он уперся в меня тяжелым, немигающим взглядом, буравя насквозь. — Твоя работа? Твои мысли в голову Алексашке вложил?

Врать смысла не было. Он слишком хорошо меня знал, да и просчитывал людей не хуже меня.

— Мои, Государь.

— И ты считаешь, я правильно сделал? — в голосе звучала уже не угроза, а почти детская, горькая обида. — Что отпустил?

— Единственно верно, Петр Алексеевич, — я говорил спокойно, размеренно, понижая градус напряжения тоном опытного психиатра. — Эмоции — плохой советчик в геополитике. Давай отбросим лирику и посмотрим на сухой бухгалтерский баланс. Дебет и кредит.

Я начал загибать пальцы, раскладывая ситуацию по полочкам, как чертеж сложного механизма.

— Пункт первый. Экономика. — Я начал загибать пальцы, жестко фиксируя каждый довод. — Тебе не нужно объяснять, во что нам обходится война и строительство «Стального хребта». Мы работаем на пределе, казна звенит пустотой, а ресурсы не бесконечны. У Мазепы же активов столько, что хватит покрыть дефицит бюджета на два года вперед. Алексей не просто «взял деньги». Он провел блестящую конфискацию, закрыв кассовый разрыв без новых налогов и крестьянских бунтов.

Петр скептически фыркнул, но слушал с вниманием. Аргумент, подкрепленный звонкой монетой, всегда действовал на него безотказно.

— Пункт второй. Политический вес. — Я загнул второй палец. — Мертвый Мазепа — это икона, знамя сопротивления, святой мученик за «казацкие вольности». Шведы подняли бы его на щит, раздувая пожар по всей Малороссии. А живой старик, трусливо выкупивший свою дряхлую шкуру за золото? Это политический труп, смердящий предательством. Кто пойдет за лидером, который продал идею за возможность дышать? Он теперь не просто изгой, он — прокаженный. Токсичный актив, отравляющий любого, кто рискнет его пригреть. Август это уже понял, ты видел его перекошенную физиономию?

Царь хмыкнул, вспомнив выражение лица саксонца, осознавшего, что он вляпался в историю с банкротом.

— И третье. Самое главное. Алексей. — Я сделал паузу, давая смыслу слов укорениться в сознании отца. — Ты спрашиваешь, трусость ли это? Глупость? Нет, Государь. Это поступок взрослого правителя. Циничного технократа, если хочешь. Он поставил эффективность выше эмоций, забрал у врага ресурс, необходимый государству. Разве не этого ты от него добивался все эти годы?

Петр с силой потер переносицу, словно пытаясь отогнать головную боль. Гнев медленно, неохотно отступал, уступая место тяжелой задумчивости.

— Хватка… — пробормотал он, глядя в никуда. — Волчья хватка. Ободрал старика как липку, до голых костей. И ведь бумагу дал такую, что комар носа не подточит. «Именем Императора»…

Его взгляд блуждал за окном, где в сыром тумане проплывали серые фасады дрезденских домов.

— А может, ты и прав, Петруха. Может, так оно ему и больнее будет. Скитаться, побираться, глотать пыль дорог. Видеть, как мы на его же золотые льем новые пушки да города строим.

На губах царя змеей изогнулась злая, мстительная усмешка.

— Представляю, как он сейчас к Августу приползет. «Дай, друг, на хлебушек, Христа ради». А тот ему счет выставит. За постой, за охрану, за нервы истрепанные. И пошлет подальше. И пойдет наш сиятельный гетман по Европе, голый и босый. Красиво.

Меншиков, чье чутье на смену настроения сюзерена граничило с мистикой, тут же оживился, расправляя плечи.