Фраза крутилась в голове, цепляясь за извилины. Алексей. Мой ученик. Парень, которого я учил не просто править, а считать. Учил видеть за позолотой лозунгов сухой бухгалтерский остаток. Мог ли он просто так, по доброте душевной или мальчишеской глупости, выпустить врага из капкан? Исключено. Эту наивную блажь мы выжгли из него каленым железом реальности. Алексей прошел через ад, рулил страной на краю пропасти, принимал решения, от которых седеют ветераны. Он не идиот.

Тогда что? Предательство? Сговор за спиной отца?

Логика тут же отсекла и эту версию. Наместник слишком боится гнева Петра и, смею надеяться, слишком уважает мои уроки, чтобы играть в такие самоубийственные игры. Здесь скрыто другое. Рациональное зерно, зарытое под слоем эмоций.

Разрозненные факты вдруг с лязгом встали на места, как детали в затворе автомата.

Передо мной разворачивалось вовсе не помилование. Наместник провернул идеальный рейдерский захват: жесткую экспроприацию активов с последующей утилизацией пустой оболочки.

Чем, в сущности, был опасен Мазепа? Не дряхлым телом и уж точно не своими замшелыми интригами, а золотом. Легендарные сокровища гетмана, которые тот копил десятилетиями, выжимая соки из Малороссии, — вот его единственный реальный актив. Золото нанимает полки, золото покупает лояльность королей, золото заставляет комендантов «забывать» закрыть ворота крепостей. Гетман с казной, даже в кандалах Петропавловки, оставался бы центром притяжения, магнитом для любой оппозиции.

Алексей это просчитал. И сделал ход конем. Вместо того чтобы рубить голову гидре, рискуя забрызгать кровью мундир, он перекрыл ей кровоток. Он выпотрошил Мазепу. Обобрал до нитки, забрав ресурс, нужный сейчас воюющей России как воздух, как порох.

Мазепа без гроша в кармане — это просто старый, никому не нужный эмигрант. Политический труп, смердящий неудачей. Кто подаст руку нищему предателю? Карл? Август? Эти ребята — прожженные прагматики. Им нужен спонсор, кошелек на ножках, а не нахлебник.

«Ай да сукин сын…» — мелькнула мысль, окрашенная искренним восхищением.

Наместник решил вопрос с пугающим изяществом и цинизмом. Он продал никчемную жизнь старика за годовой бюджет среднего европейского княжества.

Однако Петр этого не видит. Ярость застилает ему глаза красной пеленой. Государь уже багровел, грудная клетка вздымалась, как кузнечные меха, готовые раздуть пожар. Кулак сжался до хруста суставов. Еще секунда — и грянет гром. Сейчас он рявкнет: «Взять его!», и вся тонкая, филигранная игра Алексея полетит в тартарары, а мы получим мертвого мученика вместо живого посмешища.

Времени на раздумья не оставалось. Лимит исчерпан. Нужно действовать, причем немедленно, на опережение. Выйти и заговорить я не мог — это мгновенно разрушило бы мою легенду и, возможно, стоило бы мне головы. Оставался только один, аварийный канал связи.

Меншиков.

Светлейший возвышался передо мной, прямой, как корабельная мачта, но пальцы, нервно перебирающие эфес шпаги, выдавали его с головой. Он чуял беду, как зверь чует лесной пожар, но понятия не имел, с какой стороны придет огонь.

Один шаг вперед. Плавный, текучий, словно ртуть. Для сотен глаз я — усердный слуга, поправляющий сбившуюся фалду камзола, но для Меншикова — голос из преисподней. Наклонившись к самому уху, скрытому под напудренными буклями парика, я прошипел, вкладывая в интонацию стальной императив:

— Александр Данилыч, тормози его. Немедленно.

Князь дернулся, но головы не повернул. Лишь ухо едва заметно подалось в мою сторону, как локатор.

— Это не измена, Данилыч, — зашептал я, прессуя смыслы в короткие рубленые фразы. — Включи голову. Алексей его не простил. Он его раздел. Догола. Выпотрошил казну. Ты слышал? «Все золото».

Напрягшаяся шея фаворита подтвердила: сигнал прошел. Данные загружены.

— Мазепа теперь — отработанный шлак, — продолжал я вбивать аргументы. — Пустой кошелек. Нищий старик. Он безопасен. Казни его Петр сейчас — сделает героем, мучеником за «вильну Украину». Признает бумагу — гетман сдохнет под забором, оплеванный всеми.

Пауза. Меншиков переваривал. У него звериное, феноменальное чутье на выгоду. Слово «золото» действовало на его нервную систему как гальванический ток на лягушачью лапку.

— Шепни Государю, — надавил я, переходя к управлению. — Скажи, что сын его — гений. Что он купил Империю за жалкую жизнь предателя. Пусть Петр восхитится. Пусть похвалит. Это единственный выход. Спасай ситуацию, Данилыч, иначе мы тут все обделаемся.

Отпрянув, я снова превратился в безмолвную тень, деталь интерьера.

Светлейший застыл, будто налетел на невидимую стену. Лицевые мышцы, еще секунду назад сведенные судорогой растерянности, расслабились. В глазах, вместо паники, вспыхнул хищный, расчетливый блеск. Калькулятор в его голове выдал итоговую сумму: нищий Мазепа — это смешно, богатый Алексей — выгодно, а великодушный Петр — политически безупречно.

Решение принято.

Действовал он молниеносно. В тот самый миг, когда Петр набрал полную грудь воздуха, чтобы разразиться громоподобными проклятиями, Меншиков скользнул к нему. Перекрыв царю обзор, он мягко, но настойчиво, на грани фола, коснулся монаршего локтя.

— Мин херц, — зашелестел голос Александра Даниловича, масляный, вкрадчивый, предназначенный исключительно для августейших ушей. — Погоди гневаться. Глянь глубже.

Петр, сбитый с ритма атаки, скосил на него налитый кровью глаз.

— Ты послушай, что иуда этот лепечет, — продолжал Светлейший скороговоркой, не давая царю опомниться и отмахнуться. — Он же сам признался! Алексей Петрович его… как липку. Обобрал! Все забрал! Всю мошну, что тот годами по крохам тащил!

Глаза Петра расширились. Дыхание сбилось, сменившись напряженным вниманием.

— Это ж какая государственная мудрость, государь! — Меншиков, почувствовав, что наживка проглочена, начал профессионально накручивать лесть. — Мальчишка наш… Наместник… он же его не простил, он его продал! Жизнь его никчемную обменял на горы золота! Для войны, для заводов, для дела твоего великого!

Лицо Петра менялось на глазах. Гнев, искажавший черты уродливой гримасой, начал отступать, смываемый волной недоумения. Кулаки медленно, словно разжимая пружины, расслабились.

— Подумай, мин херц, — добивал его Меншиков. — Ну, срубим мы ему голову. И что? Героем станет у своих казачков. А так… Нищий он теперь. Голь перекатная. Кому он нужен без червонцев? Тьфу и растереть. Алексей Петрович его страшнее смерти наказал — в нищете жить оставил. И казну пополнил. Ай да сынок! Ай да голова! В тебя пошел, государь, ох в тебя!

Настоящий мастер-класс придворной интриги. Меншиков ретранслировал мою идею, упаковал ее в такую блестящую обертку, что Петр не мог не купить этот товар. Удар был нанесен точечно: по отцовской гордости, по государственному прагматизму и по садистскому желанию унизить врага с особым цинизмом.

Петр моргнул. Еще раз. Взгляд метнулся к Мазепе, все еще сжимавшему пергамент в ожидании приговора. Но оптика изменилась. Царь смотрел на него уже не как на опасного врага, подлежащего аннигиляции, а как на выжатый лимон. Как на отработанный материал.

Уголок рта самодержца дернулся. Сначала вниз, в гримасе брезгливого презрения, а потом пополз вверх. В глазах загорелся тот самый бесовский огонек, который вспыхивал у него при виде удачной «шутихи» или хитроумного механизма.

Он понял. Он оценил изящество комбинации.

Петр медленно выпрямился во весь свой пугающий рост. Расправил плечи, огладил лацканы мундира. Напряжение, звеневшее в зале, трансформировалось. Если минуту назад воздух был пропитан страхом взрыва, то теперь он наполнился ожиданием чего-то иного. Непонятного, но, несомненно, великого.

Сделав несколько шагов, царь овладел пространством. Обведя зал взглядом, он задержался на вжавшемся в трон Августе, скользнул по шляхтичам, нервно стискивающим эфесы, и усмехнулся. Широко, страшно и весело.

— Что ж… — его бас рокотал, заполняя каждый кубический сантиметр зала, отражаясь от позолоты и венецианских зеркал. — Закон есть закон.