Я же старался слиться с интерьером. В шатре, прогретом дыханием и хмельными парами, стало душно, как в перетопленной бане. Среди этого буйства плоти, вина и адреналина я ощущал себя инородным элементом.

— А представляешь, — Петр, перекрикивая гвалт, развернулся ко мне всем корпусом, сверкая шальными глазами, — что будет, когда правда-то вскроется? Хотел бы я видеть рожу нашего Нартова, когда ты ему новый чертеж подсунешь! Токарь наш от радости свой новый станок разберет до винтика и заново соберет!

— А Черкасский? — подхватил Меншиков, давясь смехом и расплескивая вино на камзол. — Старый хрыч тебя уже в лик святых записал! Мученик за веру и Отечество! Увидит живым — перекрестится и завопит, что это дьявольское наваждение!

— Не завопит, — голос Ушакова прозвучал отрезвляюще. Единственный из всех, он пил воду. — Князь сначала прикажет тебя арестовать, потом учинит допрос с пристрастием — на дыбе, чтоб наверняка, — дабы убедиться, что ты не самозванец. И лишь получив признание, перекрестится.

Шатёр взорвался хохотом. Я лишь криво ухмыльнулся, оценив его профессиональный юмор.

— А Брюс? — не унимался Данилыч. — Яков-то наш Вилимович? Этот чернокнижник сразу начнет высчитывать путь твоего воскрешения по звездам! Заявит, что все предвидел!

Они смеялись, смакуя реакцию друзей и соратников. В этом смехе пульсировала сама жизнь. Они праздновали двойную победу: мое чудесное спасение и предстоящий грандиозный розыгрыш, в котором весь двор останется в дураках. Опьяненные дерзостью и безнаказанностью, они чувствовали себя бессмертными.

Однако веселье оборвалось внезапно. Наполняя очередной кубок, Петр остановился. Улыбка сползла с лица, уступив место мрачности, которую я наблюдал утром на террасе. Он уставился на дрожащий огонек свечи.

— А вот кого жалко… — произнес он тихо. — Так это сына.

Внутри у меня все сжалось.

— Ему-то ведь не скажешь, — продолжил государь, не отрывая взгляда от огня. — А он, поди, убиваться будет. К тебе, Петруха, он прикипел, как репей к собачьему хвосту. Ты ему и за отца, и за наставника стал. Как бы глупостей не наделал с горя.

Слова Петра меня зацепили. Не подумал я о нем. Увлекшись своей блестящей партией, срежиссированной «смертью», спасением царя и всей этой европейской интригой, я допустил критическую ошибку. Я вычеркнул из уравнения Алексея. Того мальчишку, которого месяцами вытаскивал из болота апатии и ненависти, которому вправлял мозги, уча думать, считать, принимать решения.

Я хорошо запомнил реакцию самого Петра — человека-глыбы, с нервами из стальных тросов, которого известие о моей гибели обескуражило. Что же тогда произойдет с Алексеем? Психика юноши тонка и издергана, как перетянутая струна. Только найдя во мне точку опоры, наставника, возможно, единственного друга, он получит такой удар под дых.

Воображение тут же, без спроса, нарисовало схему катастрофы. Хрупкий каркас мировоззрения, который мы с таким трудом монтировали в сознании наследника, рухнет от одной новости. Все настройки, все калибровки характера — псу под хвост. Парень может снова уйти в глухую оборону, забаррикадироваться иконами, монахами и старыми обидами. Или, что еще хуже, станет легкой добычей для оппозиции.

Картинка стала почти осязаемой: боярские змеи, вьющиеся вокруг царевича, шепчущие яд в уши. «Видишь, государь-надежа, к чему приводят бесовские затеи отца? Сгинул твой хваленый учитель-еретик в огне, как и положено чернокнижнику. Остался ты один. Но мы здесь. Мы — за старую, истинную Русь…»

Да нет, он уже не вернется к такому. А вот лично возглавить армию для отомщения… Меня аж передернуло.

Холодный пот проступил на спине. Спасая собственную шкуру и судьбу военной кампании, я собственными руками заложил мину замедленного действия под фундамент Империи. Моя смерть — идеальный детонатор, способный взорвать Россию изнутри сразу после ухода Петра.

Мозг лихорадочно заработал, перебирая варианты связи. Как передать весточку? Тайный знак? Шифр, понятный только нам двоим? Риск утечки зашкаливал. Любое письмо могут перехватить. Любой гонец — потенциальный предатель или болтун. Ушаков со своей тотальной слежкой способен организовать канал, но стопроцентной гарантии конфиденциальности не даст даже он. Просочись весть о моем «воскрешении» не в те уши — и вся сложная многоходовка рухнет карточным домиком.

Выхода не было. Я оказался заперт в клетке собственной гениальной легенды. Бессилие вызывало ярость. Спас всех, переиграл всех, но пропустил удар там, где было важнее всего устоять.

Утолив первый голод радостью победы и вином, Петр отправился спать, бросив мне через плечо, как кость:

— Приказ помнишь, змей. Чтоб к утру исполнил.

Меншиков и Ушаков растворились в ночи, отправившись проверять периметр и латать дыры в безопасности. Я остался один на один с Орловым и предстоящей экзекуцией.

— Ну что, командир, — вздохнул гвардеец, натягивая отсыревший плащ. — Идем «вдову» утешать?

— Идем, Василь.

Перспектива этого разговора вызывала фантомную зубную боль, но приказы царя обсуждению не подлежали.

Разбитые аллеи версальского парка тонули в вязкой темноте, лишь иногда разбавляемой серебристыми пятнами лунного света на сколах обезглавленных статуй. Лагерь затих, переваривая события безумного дня; тишину нарушали лишь редкое ржание коней да раскатистый храп кого-то из часовых. Орлов, шагавший на полкорпуса впереди, служил моим ледоколом и пропуском в мир живых. Вопросов он не задавал, понимая, что любые слова сейчас будут лишним шумом, и за это тактичное молчание я был готов выписать ему премию.

Уцелевший флигель, где разместили женщин, охраняли тщательнее, чем полковую казну. Даже в горе Петр сохранял прагматизм. Караул из отборных преображенцев, завидев широкую фигуру Орлова, вытянулся в струнку, лязгнув амуницией.

— Свои, — коротко бросил полковник, и строй расступился.

Мраморная лестница отозвалась гулким эхом на стук сапог. Коридор, похожий на зев пещеры, освещался лишь редкими факелами, чье неверное пламя выхватывало из сумрака пляшущие, изломанные тени. У одной из дверей, обитой потемневшим от времени бархатом, Орлов затормозил.

— Здесь.

Его кулак уже занесся для стука, когда я перехватил его руку.

— Погоди. Скажешь — от Государя. Срочный пакет. Обо мне — тишина.

Взгляд у него был непонимающий, но спорить он не стал. Костяшки трижды глухо ударили в дуб.

За дверью послышалась возня, затем — шаркающие шаги. С лязгом отодвинулся засов. В щели показалось заспанное, перепуганное лицо служанки.

— Полковник Орлов к госпоже Морозовой, — пробасил Василь, заполняя собой дверной проем. — По личному поручению Государя.

Узнав гвардейца, девка испуганно захлопала ресницами и, пискнув что-то невразумительное, исчезла в глубине покоев. Минуту спустя на пороге возникла Анна.

Простое темное платье, отсутствие корсета, распущенные черные волосы — без привычной брони «московской боярыни» она казалась меньше ростом и моложе. Уязвимее. Темные круги под глазами говорили о бессонной ночи красноречивее любых жалоб.

— Что стряслось, Василий Игнатьевич? — голос звучал тихо, с нотками застарелой тревоги. Зябко кутаясь в шаль, она пыталась защититься от сквозняков и дурных вестей. — Беда какая приключилась?

Ее взгляд был прикован к Орлову, полный беспокойства за царя, армию, судьбу кампании. Однако, скользнув мимо широкого плеча полковника, глаза Анны зацепились за темный силуэт в тени. За меня.

Секундная заминка. Зрачки, привыкшие к полумраку, резко расширились. Рот приоткрылся для вопроса, который так и не прозвучал. Кровь схлынула с лица, оставив вместо кожи мертвенно-бледную маску.

Идентификация прошла мгновенно. Нелепая стрижка, отсутствие усов, мешковатая солдатская роба — камуфляж оказался бесполезен. Лицо в полумраке значения не имело; меня выдала биомеханика: сутулые плечи, наклон головы, взгляд — уникальный набор, который невозможно подделать или спрятать.