Пётр монтировал меня на пьедестал. Трансформировал «чернокнижника», проклинаемого с амвонов, в национального героя-мученика, создавая несокрушимый миф для шепота в дворянских салонах и легенд у солдатских костров. А я, живой и функциональный, находясь в десяти шагах, присутствовал при собственной канонизации.

Мозг лихорадочно просчитывал мотивы, отбрасывая версию с сентиментальностью как несостоятельную. Пётр — прагматик до мозга костей, пустые жесты не в его стиле. Здесь просматривалась многоходовая комбинация.

Во-первых, царь наносил прицельный удар по внутренней оппозиции: старая боярская аристократия, ненавидящая выскочку-простолюдина, лишалась права на злорадство. Им придется публично скорбеть и ломать шапки перед памятью того, кого они мечтали вздернуть. Пётр ломал их гордыню через колено, заставляя лицемерить.

Во-вторых, это был четкий геополитический сигнал Версалю, транслируемый прямо в лицо местной знати: «Ваш дьявол — наш святой. Мы — иная цивилизация, с иными героями и базовыми настройками. Просто примите это».

Но главным, корневым мотивом была защита активов. Пётр выстраивал вокруг моих заводов, чертежей и Компании непробиваемый защитный кожух. Посягнуть на дело, начатое национальным героем и спасителем Отечества, теперь было равносильно святотатству. Царь ковал для моего наследия железобетонную юридическую и моральную броню.

Иного объяснения всему этому у меня не было.

— Князь Черкасский! — царский бас выдернул меня из размышлений.

Старый воевода выдвинулся вперед.

— Тебе, как первому воину Империи, — чеканил слова Пётр, — вручаю эту награду на вечное хранение. До момента, пока мы не воздвигнем ему достойный монумент на родине.

Звезду и грамоту Черкасский принял бережно, как принимают святыню или ядерный чемоданчик. Его поклон предназначался самой награде — памяти героя. В этот момент глубина замысла Петра раскрылась окончательно. Он назначил легенде авторизованных хранителей, самых уважаемых и самых неподкупных. Любая попытка усомниться в моей героической гибели теперь означала бы вызов не только короне, но и таким мастодонтам, как Черкасский. Гениальность этого хода вызывала оторопь.

Пир был окончен. Программа выполнена.

На следующий день началась эвакуация. Огромная колонна «Бурлаков» и полков, растянувшаяся на версты, стальной змеей выползала из Парижа. Прощание с королем Жаном вышло протокольно-холодным. Стоя на балконе в окружении свежей, лощеной свиты, он махал нам рукой, но я фиксировал: ни благодарности, ни печали. Корона получена. Но он видимо плохо знал Петра. Надеюсь, я ошибся в том, что увидел во французском короле.

Армия пребывала на эмоциональном пике. Мы возвращались домой победителями — с трофеями, славой и байками для внуков. Солдаты, игнорируя усталость, горланили песни, а офицеры на сытых конях весело переругивались, проводя инвентаризацию французского вина в обозах. Казалось, всё самое страшное, кровавое и грязное осталось позади.

Однако по мере удаления от Парижа атмосферное давление менялось. Исчезли приветственные крики, испарились любопытные взгляды. Вместо них пространство заполнила субстанция ненависти.

Мы двигались по землям, которые формально «освободили», но встречали нас отнюдь не как освободителей. Крестьяне в полях провожали колонну тяжелыми взглядами исподлобья. Деревни вымирали при нашем приближении: жители баррикадировались в домах, наглухо задраивая ставни. Из оконных амбразур на нас смотрели как на переносчиков чумы.

В борта «Бурлаков» летели камни от детворы. Торговка на рынке, у которой наш солдат попытался купить хлеба, демонстративно сплюнула ему под сапоги. Местная власть, правда, разводила руками, но помогала чем могла, логистику не ломала.

Эта фоновая ненависть давила на психику.

По мере приближения к границе концентрация токсичности в атмосфере зашкаливала. Де-юре проигравшие, де-факто — победители. Но мы ощущали себя оккупантами на враждебной территории. Эйфория от взятия Парижа и перекройки европейской карты испарилась.

— Сволочи неблагодарные, — процедил сквозь зубы Орлов, наблюдая, как очередной булыжник, пущенный из-за плетня, рикошетит от брони «Бурлака». — Мы за них кровь проливали, короля им на трон сажали, а в ответ…

Не закончив фразу, он смачно сплюнул в дорожную пыль. Я же промолчал. Инженер видел картину иначе, чем боевой офицер. Никакие мы не освободители. В их оптике мы — чужаки. Дикие варвары с Востока, ворвавшиеся в их уютный мирок на ревущих железных монстрах. Мы инсталлировали им своего короля, взломали политическую систему и сожгли Версаль — их национальный фетиш. Такие унижения не забываются. Срок давности у них отсутствует.

Объяснять эти нюансы Орлову, чей мир был четко расчерчен на черно-белые сектора «свои — враги», было делом безнадежным. В его солдатской логике схема выглядела просто: мы пришли, устранили плохих парней, поставили хорошего. Требуется благодарность. Плевки в спину вызывали у него когнитивный диссонанс.

— Да я бы… — зарычал полковник, сжимая эфес, — высадил десант, да выпорол бы всю деревню.

— Остынь, Василь, — тихо бросил я. — Польза от этого будет нулевой.

— А от чего будет⁈ — взорвался он. — Цветами их осыпать? Мы им свободу принесли!

— Свободой тут и не пахнет, — осадил я его. — Мы просто сменили им начальство. А к начальству, назначенному извне, любовь не полагается. Особенно к чужому.

Орлов уставился на меня, как на сломанный механизм.

— Какая к черту разница, если новый барин лучше старого?

— В их системе координат — огромная, — вздохнул я. — Свой упырь всегда роднее чужого благодетеля. Базовая социальная психология, Василь, тебе это без надобности.

Попытавшись обработать информацию, он лишь нахмурился и махнул рукой.

— Философия все это. А я вижу факты: твари неблагодарные.

В своей системе координат он был прав. Но и моя правота была неоспорима. Между нами пролегла ментальная пропасть, преодолеть которую было невозможно. Сканируя угрюмые лица французских крестьян, я с тоской констатировал: настоящая война — битва за умы и прошивки в головах — нами еще даже не начата.

Привал устроили на высоком холме, у самой границы с германскими княжествами. Панорама открывалась идеальная: наша армия, стальной змеей выползающая из чрева Франции, и последняя деревенька в низине. Угрюмая, перешедшая в режим радиомолчания, она даже не пускала дым из труб. Жители ушли в глухое подполье, затаившись, словно мыши под веником.

Швейцарцы все еще были в найме. Поэтому о безопасности можно было не думать.

Заложив руки за спину, Пётр сканировал открывающуюся панораму тяжелым взглядом, сам похожий на грозовую тучу перед разрядом. Я материализовался рядом, привычно входя в роль денщика, и протянул раскуренную трубку. Царь принял её механически, даже не поднеся к губам; все его внимание, весь вычислительный ресурс мозга были прикованы к вымершей, враждебной деревне внизу.

— Чудной народ, — бросил он, не меняя позы. — Мы их от тирана-глупца избавили. Короля нормального на трон взгромоздили. От англичан с австрияками прикрыли. А они волками глядят. Камни мечут. В чем причина… Гришка? Ты ж у нас книжный. Растолкуй.

Склонившись над трубкой якобы для поправки углей, я спрятал усмешку. «Книжный Гришка» — отличная легенда прикрытия.

— Сказывали у нас на родине, Мин херц, притчу одну, — начал я тихо, подстраивая голос под образ. — Про мужика и волка.

Спина самодержца напряглась — он перешел в режим внимательного слушания.

— Угодил, значит, серый в капкан. Охотники уже ножи точат, шкуру делить бегут. А тут мужик. Пожалел зверя, охотников взашей прогнал, выходил, раны залатал. С рук кормил, покуда тот на лапы не встал. А когда волк окреп и в лес намылился, мужик его на прощание погладить вздумал. Тут волк его за руку и цапнул. Не насмерть, но кровь пустил. Мужик в крик: «Я ж тебя спас!». А волк отвечает: «За то и кусаю. Чтоб помнил — не ровня ты мне. И чтоб я не забывал тот день, когда ты мою слабость и позор видел».