Флагманский «Бурлак» с Петром на броне, не сбавляя хода, разнес в щепки хлипкие остатки баррикад у ворот Сен-Дени. Тяжелая машина первой вкатилась в чрево вражеской столицы, прокладывая путь железной реке нашей армии.

Сопротивление напоминало бессмысленную агонию. Одиночные фанатики, верные Версалю до последнего вздоха, палили из окон верхних этажей и из-за чаш фонтанов, но мушкетная пуля для моих машин — что горох для слона. Да и Петр все же перед самым штурмом влез вместе с де Торси в нутро машины. В узких переулках Латинского квартала гвардейцы пытались возводить завалы из перевернутых карет и церковных скамей, однако «Бурлаки» даже не замедляли ход. Многотонные туши перемалывали дерево и кости, превращая героическую оборону в мокрую пыль, а идущая следом пехота деловито зачищала руины.

Координируя движение второй линии через верховых посыльных, я лишь фиксировал происходящее. Город горел. Оставленные без присмотра ночные пожары слились в единое полотно, и черный, жирный дым, смешиваясь с туманом, застилал небосвод. Воздух стал плотным от гари. Нужно будет организовать людей, чтобы весь город не спалить — это лишнее.

Высунувшись из командирского люка, я оценил обстановку наверху. Два наших гигантских дирижабля, похожие на уставших китов, плавно опускались на площадь перед высокой готической башней, каким-то чудом уцелевшей в огненном шторме. С гондол уже змеились веревочные трапы, по которым темными гроздьями скользили вниз штурмовые группы — отборные роты преображенцев. Башню они взяли с ходу, просто вышвырнув оттуда ошалевшую от такого натиска охрану.

— Государь! — крикнул я, заметив такую же заинтересованную фигуру Петра в люке. — Воздух наш! Башня взята!

Ответ прилетел почти мгновенно.

— Пробиваемся к площади!

Колонна, снося углы зданий и опрокидывая статуи святых, круто изменила курс. Мы неслись по брусчатке, игнорируя редкие хлопки выстрелов, пока через десять минут мой «Бурлак» не выкатился на простор площади.

Открывшаяся панорама просилась на холст баталиста. Два исполинских, закопченных дирижабля разлеглись на камнях, словно выброшенные штормом левиафаны. У подножия башни застыли в идеальном каре преображенцы, излучая ледяное спокойствие, а на самом шпиле, разрывая дымное, багровое небо, уже бился на ветру русский штандарт.

Петр с обнаженным палашом, спрыгнул с брони еще до полной остановки машины. Он не смотрел ни на поверженных врагов, ни на своих солдат. Его взгляд был прикован к высокой стене башни, где в стрельчатом готическом окне застыла фигура в богатой медвежьей шубе.

Не чувствуя под собой ног, я рванул следом за Петром. Император, игнорируя усталость, перемахивал через три щербатые ступени, взлетая по узкой спирали лестницы с грацией разъяренного медведя. Я едва поспевал. Легкие горели огнем, кровь молотками стучала в висках. Наверху, на продуваемой ветрами площадке, замыкался исторический круг.

Встреча состоялась под открытым небом, среди свиста ветра и запаха гари. Петр — растрепанный, волосы слиплись от пота и копоти, в руке тяжелый палаш, сам — сгусток молодой, бешеной энергии. А напротив, в дверном проеме караулки, застыла сама вечность.

Лично мы знакомы не были, но ошибиться было невозможно. Князь Михаил Алегукович Черкасский. Живая легенда, реликт допетровской эпохи, человек-монумент. Закутанный в тяжелую, явно не по французской моде медвежью шубу, он казался естественным продолжением этой древней каменной кладки. Седой как лунь, с лицом, напоминающим старую, иссеченную шрамами карту, князь стоял неподвижно, будто и не было вокруг никакого штурма. Только спина прямая, как у юнкера, да взгляд из-под соболиных бровей — острый, колючий.

Никаких приветственных речей. Никакого этикета. Они просто шагнули навстречу — великан-царь и сухой, жилистый старик. И сшиблись в объятиях. Крепко, по-мужски. Две эпохи, две русские армии, прошедшие через ад, чтобы соединиться здесь, в сердце пылающего Парижа. Именно в этот момент, глядя на их силуэты на фоне дымного неба, я осознал, что мы победили.

— Ну здравствуй, княже, — выдохнул Петр, отстраняясь и с силой хлопая воеводу по плечу. — Долетел, старый орел.

— Не мог не долететь, Государь, — лязгнул хриплый и простуженный голос Черкасского. — Дела у вас тут, погляжу… Шумно.

Князь скользнул равнодушным взглядом по горящему городу. В его глазах не читалось жалости — просто калькуляция опытного военачальника, подсчитывающего убыль и трофеи.

— А это, — Петр развернулся, указывая на меня палашом, — мой генерал. Смирнов. Тот самый.

Глаза Черкасского, изучавшие панораму боя, сфокусировались на мне. Он смотрел цепко, словно выбирал клинок в оружейной лавке.

— Так вот ты какой, — прогудел он наконец. — Инженер. Слыхал, слыхал. Говорят, ты теперь у нас бог войны.

— Всего лишь механик, ваша светлость, — ответил я, вытянувшись.

Старик усмехнулся в роскошные седые усы, и морщины на его лице стали глубже.

— Механики, которые рушат горы и учат железо летать… Таких мастеров Русь еще не знала.

Он подошел ко мне. И, к моему полному изумлению, тоже сгреб в охапку. Не так порывисто и стихийно, как Петр, а по-отечески, основательно, прижав к шубе.

— Спасибо тебе, — шепот старика обжег ухо, предназначенный только для меня. — За Государя спасибо.

Отстранившись, он сжал мое плечо сухой, железной клешней:

— Рад служить вместе, генерал.

Я стоял, растерянно моргая. Легендарный Черкасский, икона старой гвардии, выражал мне свое почтение.

Петр, наблюдавший за сценой, сиял, как начищенный пятак. Его лицо расплылось в широкой, мальчишеской улыбке. Он гордился, как ребенок, чьи любимые солдатики — старый, проверенный меч и новый, убийственный мушкет — наконец-то оказались в одной коробке.

Сзади послышалось тяжелое дыхание — на площадку, отдуваясь, выбрался Меншиков. Светлейший замер, оценивая диспозицию. И я увидел чудо: его лицо, которое должно было быть перекошенным ревностью к любому фавориту, вдруг разгладилось. Глядя на искреннюю радость Петра, Александр Данилович позволил себе легкую, незаметную улыбку. Кажется, он просто был рад, что мы все еще живы.

Мир окончательно свихнулся.

— Наводим порядок, — очнулся Петр.

Передо мной снова стояла голая функция власти. Император. Тяжелый палец ткнул в каменные плиты пола:

— Штаб развернуть здесь. Смирнов — наладить взаимодействие между полками, чтобы никто друг друга в суматохе не перестрелял. Орлову — зачистка. Меншиков — склады и, главное, винные погреба. Головой отвечаешь, Данилыч. Если пехота доберется до бургундского раньше интендантов, армию мы потеряем быстрее, чем от картечи. Мародеров — на фонари. Своих, чужих — плевать. Суд один — пеньковая веревка.

Раздав указания, он резко повернулся к Черкасскому:

— Твои люди вымотались с дороги, княже. Отдыхайте. Мы тут сами управимся.

Старый воевода усмехнулся в седые усы, и в этой усмешке сквозило превосходство ветерана, который видел войны еще тогда, когда царь пешком под стол ходил.

— Мои орлы не для отдыха сюда летели, Государь. Дай только пороху. А отдохнем уже на том свете.

Сумерки накрыли уже покореный город. Последние очаги сопротивления захлебнулись кровью, ключевые площади и мосты ощетинились нашими караулами. Париж скулил побитой собакой у наших ног — притихший, напуганный, дымящий руинами. Организованными группами наши люди споро тушили пожары.

Башня Сен-Жак превратилась во временный штаб. Стертые ступени стонали под сапогами вестовых, носящихся вверх-вниз с донесениями. Офицеры, склонившись над картами, хрипло спорили, чертя маршруты прямо по планам XVII века. А на самом верху, в бывших покоях коменданта, шел главный военный совет.

Де Торси сидел в кресле, ему катастрофически повезло, организм справлялся, даже румянец на щеках появился.

— … Таким образом, Версаль в блокаде, — Ушаков докладывал так, словно читал скучную бухгалтерскую ведомость. — Дофин, его пассия де Шуэн и остатки «Королевского дома» забаррикадировались во дворце. По нашим данным, гарнизон не превышает пяти тысяч человек. Версаль превращен в цитадель, но моральный дух крайне низок.