«Катрины». Все-таки получилось поставить их на поток. Мои чертежи обрели плоть, превратившись в полноценный воздушный флот.

— Наши! — выдохнул кто-то из преображенцев, этот выдох мгновенно перерос в рев сотни глоток. — Наши пришли! С нами Бог!

Русские полки захлестнуло эйфорией. Солдаты швыряли в грязь шапки, крестились и лезли обниматься. Свершившееся чудо, манна небесная в тротиловом эквиваленте.

Однако союзники трактовали небесное знамение иначе.

Французы и швейцарцы застыли соляными столпами. На их лицах читался эсхатологический ужас. Там, где русский мужик видел подмогу, европеец видел драконов Апокалипсиса и козни Люцифера. Офицеры пятились, судорожно осеняя себя католическим крестом, забыв о дисциплине. Лагерь трещал по швам: с одной стороны — религиозный экстаз, с другой — паралич первобытного страха.

Именно этот момент всеобщего ступора, когда тысячи глаз приклеились к небесам, произошло нечто странное.

Боковым зрением я выхватил движение — смазанная тень отделилась от толпы и метнулась к де Торси. Маркиз стоял, завороженно глядя вверх, пока Орлов радостно что-то ему втолковывал сквозь шум. Тень, прикинувшись споткнувшимся пьянчугой в сером, валилась прямо на дипломата.

Реакция Орлова сработала быстрее. Его рука стальным тросом дернула де Торси на себя, вырывая из траектории атаки. Этот грубый рывок подарил французу жизнь.

Змеиный блеск стилета, нацеленного в сердце, ушел в молоко, лишь распоров бархат камзола и чиркнув по ключице. Вскрикнув от боли, де Торси схватился за плечо, где мгновенно расплылось темное пятно. Орлов, отшвырнув дипломата как мешок с овсом, рубанул саблей, но клинок рассек лишь воздух. Убийца, проявив чудеса акробатики, ужом вывернулся из-под удара, нырнул под ноги паникующим французам и растворился в людском месиве.

Едва де Торси рухнул, справа, со стороны темной кромки леса, хлестнул злой звук — словно лопнула перетянутая струна.

Обернувшись, я успел заметить, как пошатнулась огромная фигура Петра. Невидимый таран ударил самодержца в грудь. Все звуки на секунду исчезли. Царь опустил взгляд. Из зеленого сукна преображенского мундира, точно напротив сердца, хищно торчало оперение арбалетного болта.

Внутри все оборвалось. Только не сейчас. Только не Петр. Нет! Ему нельзя умирать!

Петр, крякнув, с хрустом выдернул болт и недоуменно повертел его в пальцах. Наконечник из вороненой стали превратился в бесформенную лепешку. Моя «Вторая кожа» — скрытый панцирь из закаленных пластин — отработала штатно. Царь остался на ногах, отделавшись синяком и испорченным настроением. Я же испытывал какой-то безумный восторг. Не ожидал, что так отреагирую на возможную смерть Государя. Кажется, он мне стал ближе, чем просто правитель империи. Вот уж парадокс.

— Ко мне! — рык Ушакова вернул реальности звук и цвет.

Обернувшись на голос, я увидел, как еще одна группа ликвидаторов — шестеро рослых швейцарцев — волчьей стаей рванули ко мне, отсекая от основных сил. Но их план разбился о живую стену. Охрана Ушакова без команды сомкнула строй, выставив частокол штыков.

Свалка вышла короткой и грязной. Звон стали, глухие удары прикладов, хрип умирающих и дрязг пистолетных выстрелов в упор — мои гвардейцы не разменивались на фехтование.

Технически покушение провалилось. Стратегически — убийцы добились своего. Лагерь, балансировавший на грани, сорвался в штопор. Французы видели нападение на своего «короля», русские — выстрел в помазанника. Логика отключилась, уступив место инстинктам.

— Измена! Русские режут наших!

— Бей лягушатников! Снюхались с Версалем!

Сотни людей, пару секунд назад деливших хлеб и вино, теперь скалились друг на друга. Армия, которую мы собирали по крупицам, готовилась вцепиться сама себе в глотку, и никакие дирижабли в небе уже не могли это остановить.

Глубинный хаос, похожий на болотную жижу, уже готов был захлестнуть нас с головой. Французы и русские сходились стенка на стенку. Наших было катастрофически мало. В пляшущем свете факелов блеснула первая сталь — еще мгновение, и армия начнет пожирать сама себя.

— МОЛЧАТЬ!!!

Рык, от которого, казалось, завибрировала земля, перекрыл шум потасовки. Так мог бы реветь разбуженный шатун, но это был Петр. Широко расставив ноги, он возвышался посреди лагеря с тяжелым пехотным палашом в руке, излучая такую концентрацию первобытной ярости, что даже самые отбитые бретеры замерли с поднятыми клинками.

Не тратя времени на реверансы, царь буром пошел сквозь толпу. Расталкивая ошалевших солдат, как сухие стебли, он проигнорировал и оседающего на руки офицеров де Торси, и блеющих что-то французских генералов. Его целью был пятачок, где мои преображенцы все еще держали круговую оборону, ощетинившись штыками.

— Жив, генерал⁈ — гаркнул он мне в лицо, вращая налитыми кровью глазами.

— Жив, Государь! Цел!

Толпа качнулась, меня пихнули в бок, лишая равновесия, но упасть не дали. Железная хватка на локте вернула меня в вертикальное положение. Меншиков. Светлейший, оскалившись, оттеснил меня за свою спину, прикрывая от людского водоворота.

— Куда прешь, дьявольское отродье! — рявкнул он на какого-то особо рьяного швейцарца.

Петр, убедившись, что я в строю, коротко кивнул. Сантименты кончились. Развернувшись, он одним махом, удивительно легким для его габаритов, взлетел на броню ближайшего «Бурлака». Исполинская фигура царя, подсвеченная заревом пожаров, возвысилась над лагерем, как монумент возмездия.

— ЗА МНОЙ!!! — голос Петра ударил по ушам, как взрывная волна. — НА ПАРИЖ!!!

Никаких объяснений. Никакой агитации. Он просто вбил им в головы цель. Канализировал страх, ярость и панику в единое русло. Вперед. На врага.

Наклонившись, царь бросил короткую команду Орлову. Спустя минуту двое гвардейцев уже волокли к «Бурлаку» бледного де Торси. Туда же, расталкивая зевак, протиснулся полковой лекарь, кряжистый немец Крамер.

Пока мы грузились, эскулап успел закончить перевязку.

— Дьявольское везение, — буркнул Крамер, вытирая руки окровавленной ветошью. — Полдюйма левее — и мы бы уже пели отходную. Артерия цела, кость тоже, но рана мне не нравится. — Немец брезгливо тронул края пореза. — Ткани чернеют слишком быстро, и жар поднимается. Клинок был отравлен. Яд дрянной, медленный, но на ослабленный организм подействует верно. Я дал хину, но гарантий нет.

— Сажай его сюда! — приказал Петр, указывая на место рядом с собой, прямо на броне.

Гениальный в своей наглости ход. Петр вез с собой живое знамя. Демонстрировал всем — своим, чужим и тем, кто наблюдал за нами с небесных левиафанов: мы идем не грабить. Мы идем возвращать трон законному представителю власти, пусть этот представитель и зелен от яда.

— Механик! Заводи!

Двигатель «Бурлака» содрогнулся, выплюнул клуб жирного черного дыма и забился в низком ритме. Армия дрогнула и пошла следом.

Это был уже единый, яростный организм. Солдаты бежали плечом к плечу, подхваченные этой бешеной энергетикой. Русские, швейцарцы, даже ошеломленные французы инстинктивно поняли: единственный шанс выжить в этом аду — держаться за стальным зверем и безумным царем на его хребте.

Петр не зря получил приписку — «Великий».

Я запрыгнул в люк своего командирского «Бурлака», шедшего во второй линии.

— Вперед! — скомандовал я механику, перекрикивая шум. — Держаться в кильватере Государя! Координируй остальных. Разворачиваемся в клин!

Моя задача отличалась от царской. Петр вел толпу, я же управлял стальной стаей. Десяток моих машин, изрыгая пар из труб, перестраивались на ходу, формируя бронированный кулак, способный проломить любую оборону XVIII века.

Мы шли на Париж. Без разведки и внятного плана. На чистом адреналине и воле одного человека. Армия, стоявшая на грани самоликвидации, превратилась в таран.

Вместо ожидаемого свинцового ливня Париж встретил нас испуганной тишиной. Оборона рассыпалась карточным домиком еще до подхода авангарда: ночная бомбардировка в сочетании с видом стальной армады, выползающей из утреннего тумана, выбили из гарнизона остатки боевого духа. Наемники, ценящие свою шкуру, предпочли раствориться в подворотнях, срывая знаки различия на бегу, а особо предприимчивые уже размахивали белыми тряпками, на всякий случай вопя: «Да здравствует король Жан!».