— Князю будет не до тебя, — принялся я ее успокаивать. — Ему сейчас нужно свою репутацию восстанавливать. Повторная попытка твоего похищения этому никак не поспособствует — наоборот. И я в стороне стоять не буду, если он совсем уж ума лишится. Да и по кошельку мы ему удар нанесем, теперь у него голова будет болеть, как потерянное вернуть.

— Но про меня он не забудет, — прошептала Пелагея, а по ее щекам потекли слезы.

— Забудет или нет — главное, что руки у него будут связаны.

— Х-хорошо, — судорожно вздохнула она. — Если вы просите, то я заберу заявление.

Мне было стыдно и неудобно перед девушкой. Получалось, что я ей нагло воспользовался, хотя изначально-то вообще ни о чем подобном не думал. Уже втроем мы доехали до полицейского участка, где нас провели в кабинет пристава, занимающегося делом князя. Кроме самого пристава там же нас уже ждал стряпчий, представившийся Серафимом Евлампиевичем.

— Оставь нас, — приказал Василий Емельянович приставу.

Тот суетливо поправил мундир и тут же покинул собственный кабинет. Пелагее я предложил присесть на единственный свободный стул для посетителей. Девушка вся дрожала, и лишь мое присутствие не позволяло ей окончательно впасть в панику. Через пару минут привели и самого князя.

Григорий Александрович выглядел неважно. Весь осунувшийся, глаза впалые от недосыпа, а взгляд полон ненависти. В первую очередь в мою сторону, но и на Пелагею он зыркнул так, что та вся затряслась еще сильнее.

— Принесите два стула, — отдал приказ конвоирам Губин.

Пока их ждали, в кабинете повисло напряженное молчание. Лишь Белов метал молнии, смотря то на меня, то на Пелагею, то на Губина. Как я заметил, к своему «защитнику» он тоже не питал теплых чувств. А вот это уже интересно. Надо будет запомнить.

Когда принесли стулья и на них уселись князь со стряпчим, то Серафим Евлампиевич перешел к делу. Сам я стоял, так как отдал свой стул девушке, а большее количество в тесный кабинет и не поместилось бы.

— Итак, господа, перейдем к существу вопроса, — деловито начал стряпчий, доставая бумаги.

А Василий Емельянович успел подготовиться. Все документы у Серафима Евлампиевича уже были заполнены, и нам оставалось лишь поставить под ними свою подпись, да вписать срок выплаты компенсации от князя. Сумма тоже уже стояла, так что ее изменить не получится — либо переделывать весь документ.

Скрипя зубами, Белов подписал расписку об обязательстве выплаты моей семье восьми тысяч рублей. Я тут же вписал срок — в течение одного месяца. Это чтобы он сильно не затягивал и на другое не отвлекался. Дальше была дарственная на крепостного Тихона и передача его уже в мое личное владение. Когда все было подписано, Василий Емельянович протянул мне и Пелагее два документа.

— Прошу, заполните их.

В этих бумагах я признавал, что произошла ошибка, и просил изъять мои показания из дела о насилии. Пелагея же писала, что к князю Белову больше претензий не имеет. Точка. За нее бумагу пришлось заполнять мне — Пелагея еще не настолько обучилась грамоте, чтобы сделать это самостоятельно. Но подпись ставила она уже сама. Рука у нее сильно подрагивала, и она каждый миг кидала опасливые взгляды на Григория Александровича. Тот лишь удовлетворенно на это взирал. Для него такая ее реакция была самой естественной и единственно возможной.

— Мы закончили, господа? — уточнил стряпчий и, получив наши кивки, довольно улыбнулся. — Тогда прошу меня простить — дела.

Мы тоже задерживаться не стали и покинули кабинет, в котором остался Василий Емельянович с князем. Фух, надеюсь, Белов не скоро решится на новую пакость.

— Иди домой, — сказал я Пелагее. — И помни — если князь не успокоится, смело говори мне.

— Хорошо, — с грустью в голосе кивнула она.

— Выше нос, — постарался я ее подбодрить. — Все закончилось. А ведь если бы мы не подписали этого соглашения, то тебе пришлось бы перед судом все подробности описывать. И как с тебя одежду срывали и связывали тоже.

Девушка вздрогнула. Это ведь позор — о таком публично рассказывать. И теперь она уже смогла посмотреть на ситуацию по-другому. Прощалась Пелагея уже не столь печальной.

Когда я вернулся в усадьбу, первым делом пошел к маме. Отдал ей бумаги и спросил — поедет ли она со мной, или нет. Все же первоначальная причина ее поездки перестала быть актуальной.

— Останусь, — сказала она. — Лучше тебя здесь подожду. У меня уже не тот возраст, чтобы кататься просто так. А ты, раз уж на помолвку решился, предложи Скородубовым с собой поехать. Заодно и с Анастасией в пути пообщаешься.

Мысль была дельной, и я тут же отправил через слугу записку с предложением о совместной поездке до Царицына. А сам отправился все же в порт — узнать, как там дела с бортиками движутся. А то Савва Глебович молчит еще.

Корабельный мастер встретил меня в доке, где шел текущий ремонт очередной баржи. Я успел до встречи с ним посмотреть на свою яхту — та стояла без всяких изменений, поэтому его следующие слова не стали для меня неожиданностью:

— Не нашел я мастера в нашем городе, который взялся бы за столь сложную работу, — развел он огорченно руками. — Уже отписал через знакомых в Царицын, но сколько ответа ждать — не знаю.

Я лишь досадливо цокнул языком. Он заметил это и тут же быстро заговорил:

— Но есть иной вариант. Если вам просто нужно ограждение, то почему бы обычные леера не использовать? Поставим деревянные балясины и натянем леера меж ними?

Термины были мне незнакомы, поэтому я попросил у мастера пояснений. Балясинами, оказалось, называют обычные стойки — деревянные или металлические, как у заборов. И между ними можно протянуть канат или стальной трос — в один или пару рядов. Это в разы проще чем-то, что я хотел видеть на своей яхте. Но мне главное сейчас не ее внешний вид, он меня в целом устраивает, а такие леера его не испортят, а безопасность. Поэтому я согласился.

— Только работы проведем уже после моего возращения, — добавил я. — Мне в Царицын нужно.

— Тогда я все подготовлю к вашему приезду, — пожал мне руку в знак заключения договоренности Савва Глебович.

Ну, теперь только ответа Скородубовых дождаться, и можно в путь!

12 — 13 августа 1859 года

Когда я вернулся из порта в усадьбу, ответа Скородубовых даже ждать не пришлось. Они уже были в доме тети и лишь ждали меня. Я мельком посмотрел на сестер. Сейчас только по одной мимике легко можно было догадаться — кто из них кто. У одной на лице вежливая улыбка застыла, а другая прямо светится.

— Роман Сергеевич, — кивнул мне Петр Егорович, — надеюсь, мы не слишком поспешили? Получив ваше предложение о совместной поездке, я решил его принять, и вот — мы здесь.

— Нет, я рад, что вы не стали тянуть, — приветливо кивнул я в ответ. — Итак задержаться пришлось из-за… всех событий. Яхта готова и мы можем отправиться в путь хоть сейчас.

Впрочем, задержаться немного пришлось. Тетя не отпустила нас, пока мы не поели, а мама поделилась, к каким договоренностям по будущей помолвке они пришли со Скородубовым. Ну и как я себя теперь должен вести. Если кратко — то кроме Анастасии ни с кем из дам я теперь не имею права выходить в свет. Исключение — родственники. Общаться мы сможем хоть каждый день, это наоборот покажет серьезность моих намерений. Но оставаться наедине все также нельзя. Во всяком случае — при посещении гостей или мероприятий. Правила приличия требуют, что даже после помолвки мы обязаны вести себя скромно. Никаких поцелуев в присутствии посторонних, как позволила себе Настя. Касания — лишь подержаться за ручку. И еще момент — встречаться-то мы можем хоть каждый день, но преимущественно я должен для этого навещать Скородубовых, а не наоборот. Иных мелочей тоже хватало, и я в какой-то момент прямо спросил у мамы — а в чем получается разница тогда между помолвкой и обычных тесным общением, если столько ограничений?