В последнее время мы с Гасом прекрасно ладили, и у меня не было сил с ним спорить. Мне нужно было просто работать, вынашивать ребёнка и минимизировать весь остальной хаос.

А времени между управлением лесозаготовительным бизнесом и очередной пробежкой до туалета у меня было немного. Если бы ситуация была проще… Я ведь вроде как не одна, но при этом и не с мужем, и не с партнёром. Какие вообще тут правила? Как сделать так, чтобы это было правильно для моего ребёнка?

Я утонула в урагане мыслей, когда дверь в приёмную открылась и вошёл он.

Борода, клетчатая рубашка, привычная хмурость.

Он подошёл прямо ко мне, наклонился и поцеловал меня в макушку, затем сел рядом.

— Что ты здесь делаешь?

— Услышал, что у тебя приём.

— Как?

— Карл увидел Рейчел в кофейне, она сказала Бобу, Боб — моей маме, а она позвонила мне, — его глаза сузились в осуждении.

— Это не настоящий приём, — буркнула я, скрестив руки. — Просто сдаю кровь.

Его ноздри раздулись, когда он меня оглядел.

— Неважно. Я здесь. Я сказал, что буду рядом каждую минуту. — Он наклонился ближе и понизил голос: — Я же говорил. Моя жена не будет проходить через это одна.

— Бывшая жена, — прошипела я, чувствуя, как зашкаливает давление.

Вот почему я не хотела, чтобы он был на каждом приёме. Душит, ведёт себя собственником. Нам нужна дистанция, нужны здоровые границы, а не это вот всё: поцелуи в лоб, поглаживания по бедру и появление без приглашения.

Он пожал плечами.

— Детали. Главное — посыл.

— Посыл — это для открыток, а не для юридически оформленного брака, — огрызнулась я.

Он снова сжал мне бедро. Его рука не имела права быть там, будто он всё ещё имел на меня какое-то право.

— Мне и так хорошо, Стрекоза.

— А мне — нет, — отрезала я и сняла его руку, положив её на подлокотник кресла.

— Мисс Леблан? — позвала медсестра из приёмной.

Мы оба встали, и он, положив ладонь мне на поясницу, повёл по длинному коридору. С каждым шагом я злилась всё больше.

Медсестра взвесила меня, отправила в туалет сдать мочу, задала вопросы о цикле и питании. Затем вручила брошюры о витаминах и добавках.

Всё стандартно. Всё скучно.

Когда она вышла, я повернулась к Гасу.

— Видишь? Тебе не обязательно было приходить. Мне не нужен сопровождающий, чтобы пописать в стаканчик.

Он скрестил руки на груди и откинулся на пластиковый стул у стены.

— Я ничего не упущу. Буду сидеть тихо, не мешать. Но ты не можешь оттолкнуть меня, Хлоя.

Он смотрел на меня. И я на него. Внутри меня клокотало всё сразу: возбуждение, паника, усталость. Он не собирался отступать. Упрямый ублюдок.

Наше молчаливое противостояние прервала врач — женщина средних лет с аккуратным каре и жемчужными серёжками. От неё веяло уверенностью, и это сразу немного успокоило.

— Сейчас мы послушаем сердцебиение, — сказала она, доставая небольшой прибор, больше похожий на игрушку. — Ложитесь.

Я откинулась на кушетку и приподняла футболку, обнажив живот, который пока совсем не выглядел по-беременно.

Она водила по мне датчиком, и помещение наполнили шуршащие звуки.

— Хм, — нахмурившись, она сменила угол, снова провела, покрутила настройки. — Ладно. Пока не удаётся уловить сердцебиение.

Я замерла, сердце сжалось от паники, и я сразу посмотрела на Гаса.

Он подошёл ближе, хмурясь.

— Это проблема?

— Нет, — покачала головой врач. — Это нормально. На таких сроках допплер может ничего не поймать.

— Ну и техника у вас, — пробурчал он, кивая на прибор. — Будто Fisher-Price выпускали.

У меня перехватило горло. Дышать стало тяжело. Боже, а вдруг что-то не так? Руки задрожали, слова не шли. Мне сорок. Почти динозавр. А сколько вина я выпила за эти годы? Сколько бессонных ночей, сколько фастфуда? Я плохо обращалась со своим телом. Конечно, оно подводит, когда важнее всего. Отлично. Уже проваливаю материнство.

Гас положил ладонь мне на плечо.

— Что делаем дальше, доктор?

— Можно подождать до планового УЗИ на десятой неделе. Или я сейчас спрошу, свободен ли узист, и сделаем прямо сейчас.

— Сейчас, — потребовала я.

Он молча кивнул, сжав мне плечо.

— Хорошо, — сказала врач, откладывая допплер. — Подождите минуту. — И вышла в коридор.

Слёзы жгли глаза. Я лежала, дыша через нос, рубашка всё ещё задрана до груди.

Гас притянул меня к себе и поцеловал в макушку.

— Всё будет хорошо.

Я всхлипнула, вцепившись в его фланелевую рубашку.

— А если…

— Тсс, — снова поцеловал он. Его жест действовал на меня куда сильнее, чем я была готова признать. — Послушай, — проговорил он спокойно и уверенно. — Это ведь особенный день. Мы увидим нашего малыша немного раньше. Не могу дождаться — вдруг он уже умеет хмуриться? Или, может, у него рыжие волосы?

Я хлопнула его по руке.

— У восьминедельного эмбриона нет волос.

— Наш ребёнок будет исключением, — пробормотал он, прижимая меня крепче. — Вот увидишь.

Через вечность нас позвали в кабинет УЗИ. У меня дрожали ноги, пока узистка протягивала мне рулон бумажных простыней и просила раздеться ниже пояса.

Я приподняла его, посмотрела на Гаса.

— Хочешь выйти?

— Надо — выйду, — он уже потянулся к двери.

Я покачала головой. Он и так всё уже видел. Какая разница, увидит ли целлюлит на моём бедре? Сейчас было не до тщеславия. Мне нужно было увидеть ребёнка.

Узистка вернулась, села рядом.

— Мы будем делать трансвагинальное УЗИ.

И показала мне жезл, покрытый гелем.

Господи. Ну, сразу в глубокий конец бассейна, как говорится.

— Не двигайтесь, мисс Леблан. И сделайте глубокий вдох.

Гас вскочил и взял меня за руку. Этот жест был настолько правильным, таким естественным, что у меня закружилась голова. Слава Богу, что он здесь.

Какой же я была стервой, не сказав ему о приёме. Что я пыталась этим доказать?

Пока узистка готовилась, меня захлестнула волна стыда. Он хотел быть рядом, а я не имела никакого права отталкивать его. Я бы ни за что не справилась с этим одна. Я злилась на него двадцать лет. И даже если моё сердце никогда полностью не исцелится, этот ребёнок не заслуживает быть рождённым в такую атмосферу. Как бы тяжело ни было, у меня есть тридцать две недели, чтобы научиться прощать. И я сделаю это ради него. Ради нашего малыша.

На чёрно-белом экране всё казалось хаосом: тени, линии, очертания. Было сложно что-то разглядеть.

— Вот оно, — сказала техник.

На экране появился маленький боб. Наш ребёнок.

— Господи, — прошептала я, и слёзы хлынули вновь, но на этот раз совсем по другой причине.

— Видите это мерцание? — Она указала пальцем. — Это сердцебиение.

Я вдохнула поглубже, пытаясь сдержать рыдания. Это казалось невероятным. Голова, позвоночник, зачатки ручек, и это постоянное дрожание — сердце.

Гас наклонился и поцеловал меня в щёку, но я не могла оторвать взгляд от экрана.

— Сто пятьдесят ударов в минуту. Очень сильное сердцебиение.

— Только посмотри, — прошептал он мне на ухо. — Наш маленький лесоруб. Растёт крепким.

Слёзы снова потекли по щекам — на этот раз счастливые. Ну и зачем я вообще сегодня красилась?

— Сейчас мы не видим многого, но я сделаю необходимые измерения, хорошо?

Мы с готовностью закивали. Даже на восьмой неделе, размером всего с фасолину, этот малыш уже был самым драгоценным и прекрасным существом, что я когда-либо видела.

— Мы это сделали, — сказал он, сжав мою руку.

— Мы, — кивнула я.

— Я так горжусь тобой, Стрекоза.

— Я ведь ещё ничего не сделала.

— Ты уже сделала всё. Просто пока не понимаешь этого.

После приёма мы сидели в его грузовике и рассматривали чёрно-белые снимки нашей маленькой фасолины.

— Пока мы здесь, надо заехать в магазин натуральных продуктов, — предложил он. — Поезжай за мной. Я читал, что засахаренный имбирь помогает от тошноты.