Ещё одна страница. Схема политического устройства будущей Европы. Список фамилий — русских генералов, министров, купцов. Напротив некоторых стояли галочки, напротив других — кресты.

— Кресты — это те, кто подлежит ликвидации? — спросил я, чувствуя тошноту.

— Вероятно, — кивнул Иван Дмитриевич, который заглядывал в тот же дневник через моё плечо. — И, судя по всему, список тех, кто «в работе», тоже немал. Тут есть и моя фамилия. Без пометки пока.

Он забрал у меня тетрадь и захлопнул её с резким звуком.

— Достаточно. Егор Андреевич, вы понимаете масштаб?

— Понимаю. Это не просто шпионаж. Это государственный переворот. Глобальный.

— Именно. — Глаза главы Тайной канцелярии сузились. — Эта добыча… она слишком велика для одного человека. И слишком опасна, чтобы держать её здесь.

Он резко повернулся к командиру группы, стоявшему у дверей.

— Майор! Организовать оцепление квартала. Ни одна живая душа не должна войти или выйти без моего личного разрешения. Все бумаги — в обитые железом ящики. Личные вещи Берга, одежду, инструменты — всё, вплоть до последней пуговицы — изъять.

Они подошел ко мне вплотную, понизив голос.

— Егор Андреевич, вы единственный, кто может понять истинный смысл этих каракулей. Но вы гражданский человек, хоть и в полковничьем мундире. То, что вы сейчас увидели…

— Я понимаю, — ответил я. — Гостайна.

— Выше. Это тайна существования мира. Если эти знания попадут не в те руки… Даже к нашим союзникам, или к не слишком умным генералам, жаждущим быстрой славы… мы можем уничтожить сами себя.

Он кивнул на мешки с бумагами.

— Всё это поедет в Кремль, в самые глубокие подвалы Арсенала. Там есть казематы, о которых забыли даже крысы. Я поставлю там охрану из глухонемых, если понадобится. И Берг…

Иван Дмитриевич сделал паузу, глядя на темный провал потайного хода, куда едва не улизнул «Инженер».

— Петропавловка для него слишком комфортна. И слишком доступна. Он поедет в Шлиссельбург. В одиночную камеру в Секретном доме. Никаких прогулок. Никакой переписки. Охрана не будет знать даже его имени. Только номер.

— Вы хотите его похоронить заживо? — спросил я.

— Я хочу его выпотрошить, — жестко ответил он. — Но медленно. Он расскажет всё. Откуда он пришёл, кто такие «Игроки», где остальные ячейки его сети. И самое главное — кто такой «Орёл». Потому что Берг — это мозг, но «Орёл» — это крылья. И он где-то летает. Раз сегодня встреча не состоялась, значит его кто-то спугнул.

Я осмотрел еще раз комнату. Артефакты из другого мира, которые здесь, среди свечного нагара и пороховой гари, выглядели как детали космического корабля в пещере палеолита.

— Иван Дмитриевич, — сказал я твердо. — Дайте мне несколько дней.

— На что?

— На первичный разбор. Я должен отсортировать это. Отделить реальные технологии, которые мы можем использовать сейчас — как тот дизель или радиолампы — от бреда фанатика и планов, которые нам не по зубам технологически. Если мы свалим всё в кучу, мы потеряем золото в навозе.

Иван Дмитриевич молчал минуту, взвешивая риски. Потом кивнул.

— Хорошо. Прямо здесь. Под охраной моих людей. Вы не выйдете из этого кабинета, пока я не вернусь. Еду принесут. Спать будете на диване, если получится.

— Согласен.

Он надел треуголку, поправил перевязь.

— Вы сделали большое дело, Егор Андреевич. Мы вырвали жало у змеи. Теперь осталось отрубить ей голову. Работайте.

Он вышел, и за ним потянулась вереница агентов. Мешки оставили для меня. Дверь закрылась, и я услышал лязг засова снаружи.

Я остался один в кабинете моего врага. В тишине, нарушаемой лишь шорохом сквозняка в камине.

Я подошел к столу Берга, сел в его кресло — удобное, можно сказать анатомическое, явно переделанное под стандарты эргономики.

Передо мной лежал чертеж радиостанции. Примитивной, искровой, но способной перекрыть мой телеграф по дальности в разы. Без проводов.

Я подвинул к себе чистый лист бумаги и начал писать. Не отчет. Не опись.

Я начал составлять список того, что нам нужно украсть у будущего, чтобы не дать этому будущему нас убить.

1. Пенициллин. Формулу поискать в записях, он должен был озаботиться медициной для себя.

2. Технология производства бездымного пороха. Если он сделал безгильзовый патрон, значит, пироксилин у него уже есть.

3. Дизель. Савелий Кузьмич справится, если дать точные допуски…

Я писал, и страх отступал. На смену ему приходил азарт исследователя. Берг хотел сжечь мосты. Я же собирался построить из этих головешек лестницу.

Ближайшие два дня обещали быть долгими.

Время в этих стенах текло странно. Оно сгущалось, как машинное масло на морозе, а потом вдруг пролетало мгновенно, стоило мне наткнуться на очередной знакомый узел в незнакомой схеме. Я, кажется, потерял счет не часам — суткам.

Передо мной лежал чертеж роторного экскаватора. Примитивного, на паровой тяге, но принцип… Принцип был гениальным. Берг действительно собирался перекроить ландшафт этой планеты, не дожидаясь двадцатого века.

— Егор Андреевич!

Звук отодвигаемого засова резанул по ушам громче, чем выстрел. Я вздрогнул, едва не опрокинув чернильницу на бесценную схему гидравлического привода. Дверь распахнулась, и на пороге возник Иван Дмитриевич. Вид у него был свежий, выбритый, мундир с иголочки — полная противоположность тому, что, вероятно, представлял собой я.

Он шагнул в кабинет, бегло оглядел горы бумаг, рассортированные мной по кучкам на полу, столах и даже на подоконнике. Затем его взгляд упал на поднос, стоявший на краю бюро.

Хлеб на нем засох и покрылся коркой. Сыр потемнел. Чай в стакане, кажется, успел не просто остыть, а испариться наполовину.

— Вы что, издеваетесь? — Глава Тайной канцелярии шагнул ко мне. — Воронцов! Вы когда ели последний раз?

— Ел? — я моргнул, пытаясь сфокусировать зрение. Перед глазами все еще плавали шестеренки и рычаги. — Кажется… когда вы уходили. Бутерброд. Или это было вчера?

— Это было позавчера! — рявкнул он. — Встать!

Я попытался подняться, но ноги затекли настолько, что меня качнуло. Иван Дмитриевич подхватил меня под локоть жесткой, почти стальной хваткой.

— Вы мне живой нужны, полковник, а не в виде мумии инженера! Вы на себя в зеркало смотрели? Краше в гроб кладут! Глаза красные, руки дрожат… Марш отсюда!

— Подождите, — я попытался вырваться, цепляясь взглядом за папку с химическими формулами. — Я там нашел состав для бездымного пороха… Там один катализатор, я не могу понять…

— К черту катализатор! — он потащил меня к выходу. — К черту порох! Сейчас же — в столовую. Жрать! Это приказ, Воронцов! А потом — в баню и спать. И если я узнаю, что вы вместо сна снова что-то чертите на простыне, я вас прикую к кровати кандалами. Лично!

Спорить с ним в таком состоянии было бесполезно, да и сил не было. Организм, который до этого держался на чистом адреналине и дофамине первооткрывателя, вдруг осознал, что резервы исчерпаны. Желудок скрутило спазмом, колени подогнулись.

В столовой, где всё ещё пахло той же казенной пищей, которой кормили агентов, Иван Дмитриевич усадил меня за стол и буквально встал над душой.

— Ешьте, — скомандовал он, пододвигая тарелку с горячими щами. — Ложку держать можете? Или мне вас покормить, как в госпитале?

Я взял ложку. Рука действительно дрожала, но после первой же ложки горячего навара по телу разлилось блаженное тепло. Я ел и чувствовал, как возвращаюсь в реальность. Мир обретал краски, запахи и звуки, перестав быть набором чертежных линий.

Затем была баня. Иван Дмитриевич, верный своему слову, организовал всё в ближайших банях, выкупив всё отделение. Я сидел в парной, чувствуя, как из пор выходит грязь, гарью въевшаяся в кожу, и тот липкий, холодный страх, который преследовал меня всё это время. Страх не успеть, не понять, упустить.