Я провёл пальцем по карте от Тулы к Москве.

— Сейчас у нас работают гражданские бригады и инженерные войска полковника Засекина. Но это только начало. Я поеду в гарнизоны Серпухова, Подольска. Везде, где есть инженерные или рабочие батальоны. Отобрать людей, обучить их, включить в стройку.

— На сколько это увеличит темп? — уточнил Николай.

— В разы. Военные работают организованно, дисциплинированно. Они не ноют, когда холодно. Они выполняют приказ. И самое главное — их не нужно уговаривать. Приказал — сделали.

Иван Дмитриевич кивнул с одобрением.

— Плюс военные логистически поддержаны. Им не нужно искать ночлег, готовить еду. У них свои обозы, свои склады. Это снимает с нас огромную головную боль.

— Поэтому я сделаю следующее. — сказал я. На этой неделе объезжаю все гарнизоны вдоль линии. Отбираю людей, так же формирую учебные группы. Сидоров остаётся здесь, в Туле, как главный инструктор. Он будет гонять новых учеников, пока я занимаюсь организацией.

Сидоров выпрямился.

— Справлюсь, ваше благородие!

— Знаю, что справишься. Николай, ты ему поможешь. Александр, твоя задача — координировать работы на линии. Павел — следить за состоянием уже построенных участков и ретрансляторов. Савелий Кузьмич — обеспечивать нас оборудованием и материалами бесперебойно.

Я обвёл их всех взглядом.

— Мы выходим на финишную прямую, господа. Каменский ждёт результатов. Время работает против нас. Но теперь у нас есть армия. И мы её используем на полную катушку.

— А что насчёт штаба координации? — спросил Иван Дмитриевич. — Вы упоминали эту идею в Москве.

— Штаб создаём здесь, на заводе, — кивнул я. — Отдельное помещение, карты, графики, реестры. Павел будет его возглавлять. Все донесения с линии — к нему. Все запросы на ресурсы — через него. Он станет мозгом операции, а я — руками. Я буду мотаться между гарнизонами, стройкой и Москвой. Мне нужен человек, который держит всю картину в голове.

Павел Соболев помрачнел.

— Это большая ответственность, Егор Андреевич…

— Ты справишься, Паша. Ты уже доказал, что умеешь управлять хаосом. Теперь просто масштаб побольше.

Он медленно кивнул.

— Хорошо. Попробую.

— Не попробуешь. Сделаешь, — жёстко сказал я. — Потому что другого выхода нет. Мы все здесь, в этой комнате, несём на себе будущее России. И мы не имеем права облажаться.

Тишина повисла тяжёлая, нарушаемая только тиканьем настенных часов.

— Тогда за работу, — скомандовал я. — Времени у нас кот наплакал.

На следующей неделе я превратился в вихрь, метавшийся между гарнизонами. Тула, Серпухов, Подольск — везде я повторял один и тот же спектакль. Являлся к коменданту с указом Каменского, объяснял суть проекта, просил людей.

Реакции были разными. Некоторые командиры с энтузиазмом выделяли солдат, понимая важность дела. Другие морщились, торговались, пытались отдать мне «бракованных». Но указ Каменского был моей дубиной. В нём чёрным по белому было написано: «невыполнение требований — саботаж». Никто не хотел попасть под трибунал за саботаж проекта государственной важности.

К концу недели я привёз в Тулу ещё два десятка солдат. Сидоров с Николаем чуть не упали в обморок, увидев эту толпу.

— Господи, Егор Андреевич, — простонал Николай. — Где мы их разместим? Как будем учить всех одновременно?

— Разместим в казармах при заводе. А учить будем как и вас учили. Ну, потесниться придется, — невозмутимо ответил я. — Главное обучить. А условия, на сколько знаю, у солдат и похуже бывали. Справишься?

Сидоров вытянулся.

— Так точно, ваше благородие! Справлюсь!

И он справился. Этот крепкий унтер-офицер оказался машиной по обучению. Он гонял солдат с утра до ночи, не повышая голоса, но и не давая спуску. Через три недели у меня было три десятка обученных телеграфистов.

Часть я сразу отправил на линию, заменяя гражданских операторов на ретрансляторах. Военные работали чётче, надёжнее. Другую часть включил в ремонтные бригады — они сопровождали стройку, немедленно устраняя любые повреждения провода.

И темп строительства взлетел. То, что раньше занимало неделю, теперь делалось за два-три дня. Столбы вкапывались, провода натягивались, громоотводы монтировались — всё шло как по маслу.

Павел Соболев сидел в своём штабе, заваленный донесениями и рапортами, и дирижировал этим оркестром. На стене висела огромная карта с цветными флажками (моё предложение, которое он воспринял на «ура»), отмечающими прогресс на каждом участке.

— Участок семнадцать завершён, — докладывал ему нарочный. — Переходят на восемнадцатый.

— Отлично. Передай им, чтобы усилили охрану. Там лес густой, место для диверсии подходящее, — командовал Павел, втыкая новый флажок в карту.

Я заходил к нему раз в два дня, получал сводку, вносил коррективы. Машина работала.

Я стоял на последнем участке перед Москвой. Мороз крепчал, земля промёрзла так, что ломы отскакивали от неё, как от камня. Но мы не останавливались.

Солдаты рабочего батальона долбили мёрзлую землю, вкапывая очередной столб. Пар валил из их ртов, лица красные от напряжения и холода, но они работали молча, методично.

Я смотрел на уходящую вдаль линию столбов и чувствовал нечто похожее на гордость. Мы это сделали. Вопреки всему — погоде, «Инженеру», нехватке материалов, скептицизму чиновников — мы протянули нить из Тулы почти до самой Москвы.

Оставалось двадцать вёрст. Двадцать вёрст до триумфа.

Иван Дмитриевич, приехавший со мной, стоял рядом, кутаясь в медвежью шубу.

— Успеем к Рождеству? — спросил он.

Я посмотрел на солдат, на их упрямые, сосредоточенные лица.

— Успеем, Иван Дмитриевич. Даже если придётся работать в сочельник, но успеем.

Он усмехнулся.

— Каменский будет доволен. А довольный Каменский — это открытая дорога к любым ресурсам в будущем.

Звук удара металла о землю был похож на выстрел. Звонкий, сухой, безнадёжный. Лом отскочил от промёрзшей глины, выбив сноп искр, и едва не угодил солдату по колену. Тот выругался — вытирая рукавом шинели мокрый от пара и копоти лоб.

— Не берет, ваше благородие! — крикнул он, оборачиваясь ко мне. — Камень, а не земля! На аршин промерзло, чисто гранит!

Я спрыгнул с коня, чувствуя, как мороз тут же кусает лицо. Декабрь вступил в свои права не просто жёстко — жестоко. Минус двадцать пять, не меньше. Воздух звенел, деревья стояли в серебряных шубах, красивые, как на рождественской открытке, и равнодушные к тому, что нам нужно вгрызаться в их корни.

— Жечь костры! — скомандовал я, перекрикивая ветер. — В каждой яме — огонь! Греем землю, потом долбим!

— Дров не напасёмся, Егор Андреевич! — отозвался унтер, руководивший этой группой.

— Лес вокруг! Валите сушняк, разбирайте бурелом! Столбы должны стоять!

Мы были на финишной прямой. Двадцать вёрст. Жалкие двадцать вёрст отделяли нас от Москвы. Но эти вёрсты давались нам кровью. Земля сопротивлялась каждому шагу. Мы больше не копали ямы — мы их выжигали.

Я шёл вдоль линии будущих столбов. Картина напоминала бивак отступающей армии или, скорее, круг ада Данте, перенесённый в русскую зиму. Через каждые пятьдесят метров горели костры. Солдаты, похожие на тени в клубах дыма, сгребали угли, долбили оттаявшую на вершок жижу, выкидывали её и снова разводили огонь.

Запах стоял невыносимый: горелая земля, дёготь, пот и мокрая шерсть.

Я подошёл к группе сапёров, которые пытались установить угловой столб. Они, кряхтя, ворочали тяжеленное, пропитанное дегтем бревно, пытаясь загнать его в дымящуюся яму.

— Навались! Раз-два! — командовал ефрейтор.

Столб качнулся, встал, но тут же пополз в сторону — дно ямы было неровным, ледяным.

— Стоп! — рявкнул я, подбегая и хватаясь за ледяную скобу. — Куда вы его криво лепите? Трос натянем — он же ляжет! Уровень где?